eng | pyc

  

________________________________________________

BDSM в русской истории и литературе. Хрестоматия.

О Г Л А В Л Е Н И Е


1. Наказание слуг, рабов, домочадцев

"Он приходил медленной походкой человека, которому некуда было торопиться, запирался с хозяйкой в её комнате, и там хозяйка указывала ему подлежащих наказанию девиц. Молча выслушав её жалобу, он кратко говорил ей:
- Ладно...
И шёл к девицам. Они бледнели и дрожали при нём, он это видел и наслаждалсяих страхом. Если сцена разыгрывалась в кухне, где девицы обедали и пили чай, -он долго стоял у дверей, глядя на них, молчаливый и неподвижный, как статуя, и моменты его неподвижности были не менее мучительны для девиц, как и те истязания, которым он подвергалих.
Посмотрев на них, он говорил равнодушным и сиплым голосом:
- Машка! Иди сюда...
- Василий Мироныч! - умоляюще говорила девушка. - Ты меня не тронь! Не тронь... тронешь - удавлюсь я...
- Иди, дура, верёвку дам! - равнодушно, без усмешки говорил Васька.
Он всегда добивался, чтоб виновные сами шли к нему.
- Караул кричать буду... Стёкла выбью!.. - задыхаясь от страха, перечисляла девица всё, что она может сделать.
- Бей стёкла, - а я тебя заставлю жрать их! - говорит Васька.
И упрямая девица сдавалась, подходила к Палачу; если же она не хотела сделать этого, Васька сам шёл к ней, брал её за волосы и бросал на пол. Её же подруги, - а зачастую и единомышленницы, - связывали ей руки и ноги, завязывали рот, и тут же, на полу кухни и на
глазах у них, виновную пороли. Если это была бойкая девица, которая могла и пожаловаться, её пороли толстым ремнём, чтобы не рассечь её кожу, и сквозь простыню, смоченную водой, чтоб на теле не оставалось кровоподтёков. Употребляли также длинные и тонкие мешочки, набитые песком и дресвой, - удар таким мешком по ягодицам причинял человеку тупую боль, и боль эта не проходила долго...
Впрочем, жестокость наказания зависела не столько от характера виновной, сколько от степени её вины и симпатии Васьки. Иногда он и смелых девиц порол без всяких предосторожностей и пощады; у него в кармане шаровар всегда лежала плётка о трёх концах на
короткой дубовой рукоятке, отполированной частым употреблением. В ремни этой плётки была искусно вделана проволока, из которой на концах ремней образовывалась кисть. Первый же удар плётки просекал кожу до костей, и часто, для того, чтобы усилить боль, на иссечённую спину приклеивали горчичник или же клали тряпки, смоченные круто солёной водой.
Наказывая девиц, Васька никогда не злился, он был всегда одинаково молчалив, равнодушен, и глаза его не теряли выражения ненасытного голода, лишь порой он прищуривал их, отчего они становились острее...
... В своём заведении он жил по очереди почти со всеми девицами, жил и с Аксиньей. И именно во время своей связи с ней он её однажды жестоко выпорол. Здоровая и ленивая, она очень любила спать и часто засыпала в зале, несмотря на шум, наполнявший его. Сидя где-нибудь в углу, она вдруг переставала "завлекать гостя" своими глупыми глазами, они неподвижно останавливались на каком-нибудь предмете, потом веки медленно опускались и закрывали их и нижняя губа её отвисала, обнажая крупные, белые зубы.
Раздавался сладкий храп, вызывая громкий смех подруг и гостей, но смех не будил Аксинью. С ней часто случалось это; хозяйка крепко ругала её, била по щекам, но побои не спугивали сна: поплачет после них Аксинья и снова спит. И вот за дело взялся Васька.
Однажды, когда девица заснула, сидя на диване рядом с пьяным гостем, тоже дремавшим, Васька подошёл к ней и, молча взяв за руку, повёл её за собой.
- Неужто бить будешь? - спросила его Аксинья.
- Надо... - сказал Васька.
Когда они пришли в кухню, он велел ей раздеться.
- Ты хоть не больно уж... - попросила его Аксинья.
- Ну, ну...
Она осталась в одной рубашке.
- Снимай! - скомандовал Васька.
- Экой ты озорник! - вздохнула девушка и спустила с себя рубашку.
Васька хлестнул её ремнём по плечам.
- Иди на двор!
- Что ты? Чай, теперь зима... холодно мне будет...
- Ладно! Разве ты можешь чувствовать?..
Он вытолкнул её в дверь кухни, провёл, подхлёстывая ремнём, по сеням и на дворе приказал ей лечь на бугор снега.
- Вася... что ты?
- Ну, ну!
И, толкнув её лицом в снег, он втиснул в него её голову для того, чтобы не было слышно её криков, и долго хлестал её ремнём, приговаривая:
- Не дрыхни, не дрыхни, не дрыхни...
Когда же он отпустил её, она, дрожащая от холода и боли, сквозь слёзы и рыдания сказала ему:
- Погоди, Васька! Придёт твоё время... и ты заплачешь! Есть бог, Васька!
- Поговори! - спокойно сказал он. - Засни-ка в зале ещё раз! Я тебя тогда выведу на двор, выпорю и водой обливать буду... ".

А.М. Горький. "Васька Красный". Прислал solus rex14.01.2005 6:36

"...так бил Фаддей свою Матрену всю жизнь и по сей день и так зажал весь дом.
- Меня сам ни разику не бил, - рассказывала она о Ефиме. - По улице на мужиков с кулаками бегал, а меня - ни разику... То есть был-таки раз - я с золовкой поссорилась, он ложку мне об лоб расшибил. Вскочила я от стола: "Захленуться бы вам, подавиться, трутни!" И в лес ушла. Больше не трогал".

А.И. Солженицын. "Матренин двор". Прислал Mabel09.02.2005 13:45

"Не однажды я видел под пустыми глазами тетки Натальи синие опухоли, на жёлтом лице её - вспухшие губы. Я спрашивал бабушку:
- Дядя бьет ее?
Вздыхая, она отвечала:
- Бьет тихонько, анафема проклятый? Дедушка не велит бить её, так он по ночам. Злой он, а она - кисель...
И рассказывает, воодушевляясь:
- Все-таки теперь уж не бьют так, как бивали! Ну, в зубы ударит, в ухо, за косы минуту потреплет, а ведь раньше-то часами истязали! Меня дедушка однова бил на первый день Пасхи от обедни до вечера. Побьёт - устанет, а отдохнув -опять. И вожжами н всяко.
- За что?
- Не помню уж. А вдругорядь он меня избил до полусмерти да пятеро суток есть не давал,- еле выжила тогда. А то еще...
Это удивляло меня до онемения: бабушка была вдвое крупнее деда, и не верилось, что он может одолеть её"...

А.М. Горький. "Детство". Прислал Mabel02.02.2005 19:54

"- Вот ты сердишься, когда тебя дедушко высекет,- утешительно говорил он.- Сердиться тут, сударик, никак не надобно, это тебя для науки секут, и это сеченье - детское! А вот госпожа моя Татьян Лексевна - ну, она секла знаменито! У неё для того нарочный человек был, Христофором звали, такой мастак в деле своём, что его, бывало, соседи из других усадеб к себе просят у барыни-графини: отпустите, сударыня Татьян Лексевна, Христофора дворню посечь! И отпускала.
Он безобидно и подробно рассказывал, как барыня, в кисейном белом платье и воздушном платочке небесного цвета, сидела на крылечке с колонками, в красном креслице, а Христофор стегал перед нею баб и мужиков".

А.М. Горький. "Детство". Прислал Mabel02.02.2005 19:54

"- А ну, снимай сарафан! - Воеводша подошла к Насте, сорвала с ее волос повязку, кинула на пол. - Будешь помнить, как ладом боярину пугвицы пришивать... Девица, раздеваясь, начала плакать.
- Плачь не плачь, псица, а задом кверху ляжь!
Настя разделась до рубахи, села.
- Не чинись, стерва, ляжь! - приказал воевода.
Девка легла животом на скамью, подсунула голые руки к лицу, вытянулась.
- Что спать улеглась!
Воевода велел заворотить девке рубаху. Воеводша отстегнула шелковые нарукавники, в жирные руки забрала крепко пук розог.
- Стой ужо, боярыня, зажгу свет!
Воевода высек огня на трут, раздул тонкую лучинку, зажег одну свечу,
другую, третью.
- Буде, хозяин! Не трать свет.
- Свет земской: мало свечей - старосту по роже: соберет...
Грузная воеводша, сжимая розги, ожила, шагнула, расставив ноги,
уперлась и ударила: раз!
- Чтите бои, девки!
- Чтем, боярыня!
- Вот тебе, стерво! Вот! Сколько боев, хозяин?
- Двадцать за мой срам не много.
Воевода продолжал зажигать свечи.
- Сколько?
- Девки-и!..
- Чтем мы: тринадцать, четырнадцать...
- Мало ерепенится... Должно, не садко у тя идет, Дарья?
- Уж куды садче - глянь коли.
- Дай сам я - знакомо дело!
Воевода взял у девки новый пук розог, мотнул в руке, крякнул и, ударив, дернул на себя.
- А-ай! О-о-о! - завыла битая.
- Ну, Петрович, ты садче бьешь!
- Нет, еще не... вот! а вот!
Воевода хлестал и дергал при каждом ударе.
- Идет садко, зад у стервы тугой.
К двадцати ударам девка не кричала. Воевода приказал вынести ее на двор, полить водой. Он поправил сдвинутые рукава кафтана, задул свечи и, подойдя, крепко за жирную талию обнял воеводшу.
- Да што ты, хозяин, щипешься?
- Дородна ты!.. Щупом чую, как из тебя сок идет.
- Какую бог дал.
- Дать-то он дал, а покормиться не лишне, проголодался я, - собери-ка вели ужинать.
- Ой, и то! Я тоже покушаю.
- Дела в приказной к полуночи кончу без палача с дьяками...".

А.П. Чапыгин. "Разин Степан". Прислал solus rex23.01.2005 2:57

"- Что вы здесь делаете с лошадьми, барчук? Дайте-ка я подержу.
Я не отвечал ему; он попросил у меня табаку. Чтобы отвязаться от него (к тому же нетерпение меня мучило), я сделал несколько шагов по тому направлению, куда удалился отец; потом прошел переулочек до конца, повернул за угол и остановился. На улице, в сорока шагах от меня, пред раскрытым окном деревянного домика, спиной ко мне стоял мой отец; он опирался грудью на оконницу, а в домике, до половины скрытая занавеской, сидела женщина в темном платье и разговаривала с отцом; эта женщина была Зинаида.
Я остолбенел. Этого я, признаюсь, никак не ожидал. Первым движением моим было убежать. "Отец оглянется, - подумал я, - и я пропал..." Но странное чувство, чувство сильнее любопытства, сильнее даже ревности, сильнее страха - остановило меня. Я стал глядеть, я силился прислушаться. Казалось, отец настаивал на чем-то. Зинаида не соглашалась. Я как теперь вижу ее лицо - печальное, серьезное, красивое и с непередаваемым отпечатком преданности, грусти, любви и какого-то отчаяния - я другого слова подобрать не могу. Она произносила односложные слова, не поднимала глаз и только улыбалась - покорно и упрямо. По одной этой улыбке я узнал мою прежнюю Зинаиду. Отец повел плечами и поправил шляпу на голове, что у него всегда служило признаком нетерпения... Потом послышались слова: "Vous devez vous separer de cette..."["Вы должны расстаться с этой... " - фр.] Зинаида выпрямилась и протянула руку... Вдруг в глазах моих совершилось невероятное дело: отец внезапно поднял хлыст, которым сбивал пыль с полы своего сюртука,
- и послышался резкий удар по этой обнаженной до локтя руке. Я едва удержался, чтобы не вскрикнуть, а Зинаида вздрогнула, молча посмотрела на моего отца и, медленно поднеся свою руку к губам, поцеловала заалевшийся на ней рубец. Отец швырнул в сторону хлыст и, торопливо взбежав на ступеньки крылечка, ворвался в дом... Зинаида обернулась - и, протянув руки, закинув голову, тоже отошла от окна.
С замиранием испуга, с каким-то ужасом недоумения на сердце бросился я назад и, пробежав переулок, чуть не упустив Электрика, вернулся на берег реки. Я не мог ничего сообразить. Я знал, что на моего холодного и сдержанного отца находили иногда порывы бешенства, и все-таки я никак не мог понять, что я такое видел... Но я тут же почувствовал, что, сколько бы я ни жил, забыть это движение, взгляд, улыбку Зинаиды было для меня навсегда невозможно, что образ ее, этот новый, внезапно представший передо мною образ, навсегда запечатлелся в моей памяти...".

И.С. Тургенев. "Первая любовь". Прислал Ян Совдепов09.01.2005 23:06

" ...по мере того, как я приближался к службам, до слуха моего доносились сдерживаемые стоны, которые сразу восстановили в моем воображении всю последовательность рассказов из тетенькиной крепостной практики. Через несколько секунд я был уже на месте.
Действительность, представившаяся моим глазам, была поистине ужасна. Я сдетства привык к грубым формам помещичьего произвола, который выражался в нашем доме в форме сквернословия, пощечин, зуботычин и т. д., привык до того, что они почти не трогали меня. Но до истязания у нас не доходило. Тут же я увидал картину такого возмутительного свойства, что на минуту остановился как вкопанный, не веря глазам своим.
У конюшни, на куче навоза, привязанная локтями к столбу, стояла девочка лет двенадцати и рвалась во все стороны. Был уже час второй дня, солнце так и обливало несчастную своими лучами. Рои мух поднимались из навозной жижи, вились над ее головой и облепляли ее воспаленное, улитое слезами и слюною лицо. По местам образовались уже небольшие раны, из которых сочилась сукровица. Девочка терзалась, а тут же, в двух шaгax от нее, преспокойно гуторили два старика, будто ничего необыкновенного в их глазах не пpоисходило.
Я сам стоял в нерешимости перед смутным ожиданием ответственности за непрошеное вмешательство,- до такой степени крепостная дисциплина смиряла даже в детях человеческие порывы. Однако ж сердце мое не выдержало: я тихонько подкрался к столбу и протянул руки, чтобы развязать веревки.
- Не тронь... тетенька забранит... хуже будет! - остановила меня девочка, - вот лицо фартуком оботри... Барин! миленький!
И в то же время сзади меня раздался старческий голос:
- Не суйся не в свое дело, пащенок! И тебя к столбу тетенька привяжет!
Это говорил Алемпиев собеседник. При этих словах во мне совершилось нечто постыдное. Я мгновенно забыл о девочке и с поднятыми кулаками, с словами "Молчать, подлый халуй" - бросился к старику. Я не помню, чтобы со мной случался когда-либо такой припадок гнева и чтобы он выражался в таких формах, но очевидно, что крепостная практика уже свила во мне прочное гнездо и ожидала только случая, чтобы всплыть наружу.
Старик, в свою очередь, замахнулся на меня, и кто знает, что бы тут произошло, если бы Алемпий не вступился за меня.
- Что вы! что вы, сударь! - успокоивал он меня. - ведь это барин... Маменька гневаться будут...
А остервенившийся старик в то же время кричал:
- Я не халуй, а твой дядя, вот я кто! Я тебя...
Не дослушав дальнейших угроз, я опрометью побежал в дом. Дорогой мне казалось, что передо мной встало привидение и преследовало меня по пятам.
В зале уж накрывали на стол: в гостиной добрые родственницы дружелюбно беседовали. Беспорядочно, прерывая рассказ слезами, я передал мои жалобы матушке, упомянув и о несчастной девочке, привязанной к столбу, и о каком-то лакее, осмелившемся назвать себя моим дядей, но, к удивлению, матушка выслушала мой рассказ морщась, а тетенька совершенно равнодушно сказала:
- Это он, видно, моего "покойничка" видел!- И затем, обращаясь ко мне, прибавила:
- А тебе, мой друг, не следовало не в свое дело вмешиваться. В чужой монастырь с своим уставом не ходят. Девчонка провинилась, и я ее наказала. Она моя, и я что хочу, то с ней и делаю. Так-то.
А матушка прибавила:
- Разумеется. Ты у тетеньки в гостях и, стало быть, должен вести себя прилично. Не след тебе по конюшням бегать. Сидел бы с нами или в саду бы погулял - ничего бы и не было. И вперед этого никогда не делай. Тетенька слишком добра, а я на ее месте поставила бы тебя на коленки, и дело с концом. И я бы не заступилась, а сказала бы: за дело!
К счастию, тетенька не только не поставила меня на коленки, но на этот разрешилась быть доброю, кликнула девку и приказала отпустить наказанную.
- Признаться сказать, я и забыла про Наташку,- сказала она.- Не следовало бы девчонку баловать, ну да уж, для дорогих гостей, так и быть-пускай за племянничка Бога молит. Ах, трудно мне с ними, сестрица, справляться! Народ все сорванец - долго ли до греха!".

М.Е. Салтыков-Щедрин. "Пошехонская старина". Прислал von Sydow10.01.2005 0:37

"- А у вас что же с ногами случилось?
- Подщетинен я был после первого раза.
- Как это?.. Извините, пожалуйста, мы не совсем понимаем, что это значит, что вы были подщетинены?
- Это у них самое обыкновенное средство: если они кого полюбят и удержать хотят, а тот тоскует или попытается сбежать, то и сделают с ним, чтобы он не ушел. Так и мне, после того как я раз попробовал уходить, да сбился с дороги, они поймали меня и говорят: "Знаешь, Иван, ты, говорят, нам будь приятель, и чтобы ты опять не ушел от нас, мы тебе лучше пятки нарубим и малость щетинки туда пихнем"; ну и испортили мне таким манером ноги, так что все время на карачках ползал.
- Скажите, пожалуйста, как же они делают эту ужасную операцию?
- Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят: "Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда легче будет", и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну минуточку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После этого тут они меня, точно, д-н несколько держали руки связавши, - все боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как шкурка зажила, и отпустили: "Теперь, говорят, здравствуй, Иван, теперь уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никогда не уйдешь".
Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно больно в живое мясо кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.
"Что же это, - говорю, - вы со мною, азиаты проклятые, устроили? Вы бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век таким калекой быть, что ступить не могу".
А они говорят:
"Ничего, Иван, ничего, что ты по пустому делу обижаешься".
"Какое же, - говорю, - это пустое дело, так человека испортить, да еще чтобы не обижаться?"
"А ты, - говорят, - присноровись, прямо-то на следки не наступай, а раскорячком на косточках ходи"
"Тьфу вы, подлецы!" - думаю я себе и от них отвернулся и говорить не стал, и только порешил себе в своей голове, что лучше уже умру, а не стану, мол, по вашему совету раскорякою на щиколотках ходить; но потом полежал-полежал, - скука смертная одолела, и стал присноравливаться и мало-помалу пошел на щиколотках ковылять. Но только они надо мной через это нимало не смеялись, а еще говорили:
"Вот и хорошо, и хорошо, Иван, ходишь".

Н.С. Лесков. "Очарованный странник". Прислал Mabel13.01.2005 19:48

"После обеда гости пошли в сад. Сад пололи и убирали к предстоящему назавтра празднику. Женщины и дети под надзором садовников, работали в цветных клумбах, на дорожках и вдоль шпалер зелени. Работали босиком - дабы не потоптали клумб. Все они пели - таков был приказ. Но в пении свежих молодых голосов слышалась какая-то фальшь. Точно певец в одно время и пел, и держал что-то во рту.
Подойдя ближе, я с ужасом увидал во рту у певцов, без различия пола ивозраста, какие-то палки.
- Что это такое? - шёпотом спрашивали гости.
- Что это?! Зачем?! - хозяин шёл впереди, да у него и спросить было неловко.Судья Яснопольский объяснил: он подозвал одну из певиц и показал, что она была в некотором роде взнуздана. К концам палки, вложенной в рот девки, прикреплялись тонкие верёвки и завязывались сзади хитрым узлом... Намордник был изобретён псарём Шидловским и одобрен помещиком.
- Это очень хорошая выдумка, - говорил Яснопольский, показывая намордник гостям и повёртывая взнузданную девку. - Их тут, хамов, работает больше сотни. Как за ними усмотреть?! Ни одной ягоды, ни одного яблока не останется - всё сожрут, даже зелёное...
- Хорошая вещь! Хорошее изобретение! - повторяли помещики, разгуливая по саду... - Надо бы и нам завести такие же. Надо непременно. С хамами словами ничего не поделаешь. Взнуздал его ненасытное рыло - и покоен".

С.Окрейц "Далекие годы" (СПБ,1899). Прислал Пастушок29.11.2004 1:50

Провинившуюся крепостную девку раздевали догола и, уложив животом на землю, связывали за руки и ноги, после чего обливали водой и накрывали мокрой простынею. На простыню обильно насыпалось пшено, после чего на "живую кормушку" напускалось стадо индюков. По свидетельствам очевидцев и самих наказываемых - было больнее, чем при порке плетью.

Статья "Красные епископы" (http://user.transit.ru/ ). Прислал Пастушок30.11.2004 1:59

Из сумрака выскочил, побежал к столу лысый человечек, с рыжеватой реденькой бородкой, – он тащил за руку женщину в клетчатой юбке, красной кофте, в пестром платке на плечах.
– Иди, иди, – не бойся! – говорил он, дергая руку женщины, хотя она шла так же быстро, как сам он. – Вот, братья-сестры, вот – новенькая! – бросал он направо и налево шипящие, горячие слова. – Мученица плоти, ох какая! Вот – она расскажет страсти, до чего доводит нас плоть, игрушка диаволова...
Доведя женщину до стола, он погрозил ей пальцем:
– Ты – честно, Таисья, все говори, как было, не стыдись, здесь люди богу служить хотят, перед богом – стыда нету!
Он отскочил в сторону, личико его тревожно и радостно дрожало, он размахивал руками, притопывал, точно собираясь плясать, полы его сюртука трепетали подобно крыльям гуся, и торопливо трещал сухой голосок:
– Тут, братья-сестры, обнаружится такое... – и, не найдя определяющего слова, он крикнул:
– Ну, начинай, рассказывай, говори – Таисья...
Женщина стояла, опираясь одной рукой о стол, поглаживая другой подбородок, горло, дергая коротенькую, толстую косу; лицо у нее – смуглое, пухленькое, девичье, глаза круглые, кошачьи; резко очерченные губы. Она повернулась спиною к Лидии и, закинув руки за спину, оперлась ими о край стола, – казалось, что она падает; груди и живот ее торчали выпукло, вызывающе, и Самгин отметил, что в этой позе есть что-то неестественное, неудобное и нарочное.
– Отец мой лоцманом был на Волге! – крикнула она, и резкий крик этот, должно быть, смутил ее, – она закрыла глаза и стала говорить быстро, невнятно.
– Ничего не слышно, – строго сказала остроносая сестра Софья, а суетливый брат Василий горестно вскричал:
– Эх, Таисья, портишь дело! Портишь!
Кормилицын встал и осторожно поставил стул впереди Таисьи, – она охватила обеими руками спинку стула и кивком головы перекинула косу за плечо.
– На двенадцатом году отдала меня мачеха в монастырь, рукоделию учиться и грамоте, – сказала она медленно и громко. – После той, пьяной жизни хорошо показалось мне в монастыре-то, там я и жила пять лет.
Смуглое лицо ее стало неподвижно, шевелились только детски пухлые губы красивого рта. Говорила она сердито, ломким голосом, с неожиданными выкриками. Пальцы ее судорожно скользили по дуге спинки стула, тело выпрямлялось, точно она росла.
– Жених был неказистый, рыжеватый, наянливый такой... Пакостник! – вдруг вскрикнула она.
– Во-от, вот оно! – с явным восхищением и сладостно воскликнул брат Василий.
Все другие сидели смирно, безмолвно, – Самгину казалось уже, что и от соседей его исходит запах клейкой сырости. Но раздражающая скука, которую испытывал он до рассказа Таисьи, исчезла. Он нашел, что фигура этой женщины напоминает Дуняшу: такая же крепкая, отчетливая, такой же маленький, красивый рот. Посмотрев на Марину, он увидел, что писатель шепчет что-то ей, а она сидит все так же величественно.
«Совершенный идол», – снова подумал он, досадуя, что не может обнаружить отношения Марины ко всему, что происходит здесь.
– Вскоре после венца он и начал уговаривать меня:
«Если хозяин попросит, не отказывай ему, я не обижусь, а жизни нашей польза будет», – рассказывала Таисья, не жалуясь, но как бы издеваясь. – А они – оба приставали – и хозяин и зять его. Ну, что же? – крикнула она, взмахнув головой, и кошачьи глаза ее вспыхнули яростью. – С хозяином я валялась по мужеву приказу, а с зятем его – в отместку мужу...
– Эге-е! – насмешливо раздалось из сумрака, люди заворчали, зашевелились. Лидия привстала, взмахнув рукою с ключом, чернобородый Захарий пошел на голос и зашипел; тут Самгину показалось, что Марина улыбается. Но осторожный шумок потонул в быстром потоке крикливой и уже почти истерической речи Таисьи.
– С ним, с зятем, и застигла меня жена его, хозяинова дочь, в саду, в беседке. Сами же, дьяволы, лишили меня стыда, и сами уговорились наказать стыдом.
Она задохнулась, замолчала, двигая стул, постукивая ножками его по полу, глаза ее фосфорически блестели, раза два она открывала рот, но, видимо, не в силах сказать слова, дергала головою, закидывая ее так высоко, точно невидимая рука наносила удары в подбородок ей. Потом, оправясь, она продолжала осипшим голосом, со свистом, точно сквозь зубы:
– В-вывезли в лес, раздели догола, привязали руки, ноги к березе, близко от муравьиной кучи, вымазали все тело патокой, сели сами-то, все трое – муж да хозяин с зятем, насупротив, водочку пьют, табачок покуривают, издеваются над моей наготой, ох, изверги! А меня осы, пчелки жалят, муравьи, мухи щекотят, кровь мою пьют, слезы пьют. Муравьи-то – вы подумайте! – ведь они и в ноздри и везде ползут, а я и ноги крепко-то зажать не могу, привязаны ноги так, что не сожмешь, – вот ведь что!
Близко от Самгина кто-то сказал вполголоса:
– Ой, бесстыдница...
Самгин видел, что пальцы Таисьи побелели, обескровились, а лицо неестественно вытянулось. В комнате было очень тихо, точно все уснули, и не хотелось смотреть ни на кого, кроме этой женщины, хотя слушать ее рассказ было противно, свистящие слова возбуждали чувство брезгливости.
– Сначала-то я молча плакала, не хотелось мне злодеев радовать, а как начала вся эта мошка по лицу, по глазам ползать... глаза-то жалко стало, ослепят меня, думаю, навеки ослепят! Тогда – закричала я истошным голосом, на всех людей, на господа бога и ангелов хранителей, – кричу, а меня кусают, внутренности жгут – щекотят, слезы мои пьют... слезы пьют. Не от боли кричала, не от стыда, – какой стыд перед ними? Хохочут они. От обиды кричу: как можно человека мучить? Загнали сами же куда нельзя и мучают... Так закричала, что не знаю, как и жива осталась. Ну, тут и муженек мой закричал, отвязывать меня бросился, пьяный. А я – как в облаке огненном...

А.М.Горький "Жизнь Клима Самгина" Прислал Мартин25.01.2009 1:18

 

2. Наказание преступников

"Из-за сруба показался Емельян Свежев в красном колпаке, с кнутом на плече. Помощники его взяли из саней девку, пинками потащили к столбу, сорвали с нее шубейку и привязали руками в обнимку за столб. Дьяк громко читал по развернутому свитку, покачивая печатями. Но голос его на трескучем морозе едва был слышен, только и разобрали, что девка - Машка Селифонтова, а немец - Кулькин, не то еще как-то... Из саней виднелись вздернутые его плечи и лысый затылок.
Лошадиное лицо Емельяна неподвижно улыбалось. Не спеша подошел к столбу. Снял кнут. И только резкий свист услышали, красный, наискось, рубец увидели на голой спине девки... Кричала она по-поросячьи. Дали ей пять у даров, и те вполсилы. Отвязали от столба, шатающуюся подвели к костру, и Емельян,выхватив из углей железо, прижал ей к щеке. Завизжала, села, забилась. Подняли, одели, положили в сани и шагом повезли куда-то по Москве-реке, в монастырь. "

А. Толстой. (http://www.aldebaran.ru/rproz/tolsta/tolsta2/?10). Прислал user127.01.2005 20:31

"Адъютант... читал с неправильными ударениями, неразборчиво и растягивая без надобности слова:
- Полковой суд N-ского пехотного полка в составе председателя, подполковника N., и членов такого-то и такого-то...
Байгузин по-прежнему, понурясь, стоял между двумя конвойными и лишь изредка обводил безучастным взглядом ряды солдат. Видно было, что он ни слова не слыхал из того, что читалось, да и вряд ли хорошо сознавал, за что его собираются наказывать. Один раз только он шевельнулся, потянул носом и утерся рукавом шинели... Адъютант кончил на том, что Байгузин приговаривается к наказанию розгами в размере ста ударов.
Батальонный командир скомандовал: "К ноге!" - и сделал знак головою доктору, который боязливо и вопросительно выглядывал из-за рядов. Доктор, молодой и серьезный человек, первый раз в жизни присутствовал при экзекуции. Теряясь и чувствуя себя точно связанным под сотнями уставленных на него глаз, он неловко вышел на середину батальона, бледный, с дрожащею нижнею челюстью. Когда Байгузину приказали раздеться, татарин не сразу понял, и только когда ему повторили еще раз и показали знаками, что надо сделать, он медленно, неумелыми движениями расстегнул шинель и мундир. Доктор, избегая глядеть ему в глаза, с выражением брезгливого ужаса на лице, выслушал сердце и пульс и пожал в недоумении плечами. Он не заметил даже малейших следов обычного в этих случаях волнения. Очевидно было, что или Байгузин не понимал того, что с ним хотят делать, или его темный мозг и крепкие нервы не могли проникнуться ни стыдом, ни трусостью.
Доктор сказал несколько слов на ухо батальонному командиру и быстро, тем же неловким шагом ушел за строй. Откуда-то выскочили человек пять солдат и окружили Байгузина. Один из них, барабанщик, остался в стороне и, подняв кверху правую руку с палкой, глядел выжидательно на батальонного командира.
Татарин стал снимать шинель, но делал это очень медленно, так что выскочившие люди принуждены были помочь ему. Некоторое время он колебался, не зная, что делать с этой шинелью, наконец постлал ее аккуратно на землю и начал раздеваться...
Татарин стоял неподвижно. Хлопотавшие вокруг него солдаты стали ему показывать, что надо ложиться. Он медленно, неловко опустился на колени, касаясь руками земли, и лег на разостланную шинель. Один солдат, присев на корточки, стал держать его голову, другой сел ему на ноги. Третий, унтер-офицер, стал в стороне, чтобы считать удары, и только в это время Козловский заметил, что на земле у ног остальных двух, которые стали по бокам Байгузина, лежали связки красных гибких прутьев.
Батальонный командир кивнул головою, и барабанщик громко и часто забил дробь. Два солдата, стоявшие по бокам Байгузина, нерешительно глядели друг на друга; ни один из них не хотел нанести первый удар. Унтер-офицер подошел к ним и что-то сказал... Тогда стоявший по правую сторону, стиснув зубы, сделал ожесточенное лицо, взмахнул быстро розгами и так же быстро опустил их, нагнувшись всем телом вперед. Козловский услышал отрывистый свист прутьев, глухой удар и голос унтер-офицера, крикнувшего: "Раз!" Татарин слабо, точно удивленно, вскрикнул. Унтер-офицер скомандовал: "Два!" Стоявший слева солдат так же быстро взмахнул розгами и нагнулся. Татарин опять закричал, на этот раз громче, и в голосе его отозвалось страдание истязуемого молодого тела.
Козловский поглядел на стоявших рядом с ним солдат. Их однообразные серые лица были так же неподвижны и безучастны, как всегда они бывают в строю. Ни сожаления, ни любопытства, - никакой мысли нельзя было прочесть на этих каменных лицах. Подпоручик все время дрожал от холода и волнения; всего мучительнее было для него - не крики Байгузина, не сознание своего участия в наказании, а именно то, что татарин и вины своей, как видно, не понял, и за что его бьют - не знает толком; он пришел на службу, наслышавшись еще дома про нее всяких ужасов, уже заранее готовый к строгости и несправедливости...
Сто ударов были отсчитаны, барабанщик перестал бить, и вокруг Байгузина опять закопошились те же солдатики. Когда татарин встал и начал неловко застегиваться, его глаза и глаза Козловского встретились, и опять, как и во время дознания, подпоручик почувствовал между собой и солдатом странную духовную связь".

А.И. Куприн. "Дознание". Прислал Mabel02.02.2005 19:29

"Снилось Ириньнце, кто-то поет песню... знакомую, старинную:

Ей не много спалось,
Много виделося...
Милый с горенки во горенку
Похаживает!

И тут же слышала - гремят железные засовы, с дверей будто кто снимает замки, царапает ключом, а по ее телу ползают черви. Ириньица их сталкивает руками, а руки липнут, черви не снимаются, ползут по телу, добираются до глаз. Проснулась - лежит на спине. Перед ней стоит со слюдяным фонарем в руках, в черной нараспашку однорядке боярин в высоком рыжем колпаке.
Волчьи глаза глядят на нее:
- А ну, молодка, пойдем на смотрины...
Ириньица вскочила, поклонилась боярину, отряхнулась, пошла за ним. Шли переходами вдоль стенных коридоров, вышли во Фролову башню. В круглой сырой башне в шубах с бердышами, с факелами ждали караульные стрельцы.
- Мост как?
- Спущен, боярин!
Киврин отдал фонарь со свечой стрельцам. Пришли в пытошную. В башне на скамье у входной двери один дьяк в красном. Ириньица поклонилась дьяку. Дьяк встал при входе боярина и сел, когда боярин сел за стол. В пытошную пришли два караульных стрельца -
встали под сводами при входе.
- Стрельцы, - сказал Киврин, - пустить в башню одного только заплечного Кирюху!
- Сполним, боярин.
- Дьяк, возьми огню, проводи жонку к лихому...
- Слышу, боярин.
Дьяк снял со стены факел, повел Ириньицу. Боярин приказал стрельцам:
- Сдвиньте, ребята, дыбные ремни на сторону, под дыбой накладите огню.
Боярин вышел из-за стола, кинув на стол колпак, подошел к пытошным вещам, выбрал большие клещи, сунул в огонь. Один из стрельцов принес дров, другой бердышом наколол, разжег огонь на
железе. Рядом, в пустом отделении башни, взвыла голосом Ириньица:
- Сокол мой, голубой, как они истомили, изранили тебя, окаянные, - в
чепи, в ожерелок нарядили, быдто зверя-а?!
Боярин пошел на голос Ириньицы, встал в дверях, упер руки в бока. От выдающего высокого огня под черной однорядкой поблескивали зеленые задники сапог боярина. Ириньица шелковым платком обтирала окровавленное лицо Разина. Сонным голосом Разин сказал:
- Пошто оказала себя? На радость черту!
- Степанушко, сокол, не могу я - болит сердечко по тебе, ой, болит!
Пойду к боярину Морозову, ударю челом на мучителей...
- Морозову? Тому, что в соленном бунте бежал от народа? Не жди добра!
- К патриарху! К самому государю-царю пойду... Буду просить, молить,
плакать!
- Забудь меня... Ивана убили... брата... Мне конец здесь... Вон тот
мертвой сатана!
Разин поднял глаза на Киврина. Боярин стоял на прежнем месте, под черным зеленел кафтан, рыжий блик огня плясал на его гладком черепе. Ириньица, всхлипывая, кинулась на шею Разину, кололась, не замечая, о гвозди ошейника, кровь текла по ее рукам и груди.
- Уйди! Не зори сердца... Одервенел я в холоде - не чую тебя...
- Ну, жонка, панафида спета - пойдем-ка поминальное стряпать... Дьяк, веди ее...
Ефим отвел Ириньицу от Разина, толкнул в пытошную.
- Поставь огонь! Подержи ей руки, чтоб змеенышей не питала на
государеву-цареву голову...
Ириньица худо помнила, что делали с ней. Дьяк поставил факел на стену, скинул кафтан, повернулся к ней спиной, руками крепко схватил за руки, придвинулся к огню - она почти висела на широкой спине дьяка.
- А-а-а-й! - закричала она безумным голосом, перед глазами брызнуло молоко и зашипело на каленых щипцах.
- О-о-ой! Ба-а... - Снова брызнуло молоко, и вторая грудь, выщипнутая
каленым железом, упала на пол.
- Утопнешь в крови, сатана! - загремел голос в пустом отделении башни.
Впереди стрельцов, у входа в пытошную, прислонясь спиной к косяку
свода, стоял широкоплечий парень с рыжим пухом на глуповатом лице. Парень скалил крупные зубы, бычьи глаза весело следили за руками боярина. Парень в кожаном фартуке, крепкие в синих жилах руки, голые до плеч, наполовину всунуты под фартук, руки от нетерпения двигались, моталась большая голова в черном, низком колпаке.
- Боярин, сто те лет жить! Крепок ты еще рукой и глазом - у экой бабы
груди снял, как у сучки...
Киврин, стаскивая кожаные палачовы рукавицы, вешая их на рукоятку
кончара, воткнутого в бревно, сказал:
- У палача седни хлеба кус отломил! Ладно ли работаю, Кирюха?
- Эх, и ладно, боярин!
Ириньица лежала перед столом на полу в глубоком обмороке - вместо грудей у ней были рваные черные пятна, текла обильно кровь.
- Выгрызть - худо, выжечь - ништо! Ефимко, сполосни ее водой...
Дьяк, не надевая кафтана, в ситцевой рубахе, по белому зеленым
горошком, принес ведро воды, окатил Ириньицу с головой. Она очнулась, села на полу и тихо выла, как от зубной боли.
- Ну, Кирюха! Твой черед: разрой огонь, наладь дыбу.
Палач шагнул к огню, поднял железную дверь, столкнул головни под пол. Дьяк кинулся к столу, когда боярин сел, уперся дрожащими руками в стол и, дико вращая глазами, закричал со слезами в голосе:
- Боярин, знай! Ежели жонку еще тронешь - решусь! Вот тебе мать
пресвятая... - Дьяк закрестился.
- Да ты с разумом, парень, склался? Ты закону не знаешь? Она воровская потаскуха - видал? Вору становщицей была, а становщиков пытают худче воров. Спустим ее - самих нас на дыбу надо!
- Пускай - кто она есть! Сделаю над собой, как сказываю...
- Ой, добра не видишь! Учил, усыновил тебя, в государевы дьяки веду.
Един я - умру, богатство тебе...
- Не тронь жонку! Или не надо мне ни чести, ни богачеств...
Киврин сказал палачу:
- Ну, Кирюха, не судьба... не владеть тебе бабиным сарафаном. Подь во Фролову - жди, позову! Ладил в могильщики, а, гляди, угожу в посаженые...
Палач ушел.
- Ефимко, уж коли она тебе столь жалостна, поди скоро в мою ложницу - на столе лист, Сенька-дьяк ночью писал. Подери тот лист, кинь! Ладил я, ее отпотчевавши, Ивашке Квашнину сдать да сыск у ей учинить - не буду... Купи на груди кизылбашски чашечки на цепочках и любись... Оботри ей волосья да закрой голову. Ну, пущай... так... Стрельцы, оденется - уведите жонку за Москву-реку, там сама доберется".

А.П. Чапыгин. "Разин Степан". Прислал solus rex22.01.2005 6:47

"Как наказывают плетями, я видел в Дуэ. Бродяга Прохоров, он же Мыльников, человек лет 35-40, бежал из Воеводской тюрьмы и, устроивши небольшой плот, поплыл на нем к материку. На берегу, однако, заметили вовремя и послали за ним вдогонку катер. Началось дело о побеге, заглянули в статейный список и вдруг сделали открытие: этот Прохоров, он же Мыльников, в прошлом году за убийство казака и двух внучек был приговорен хабаровским окружным судом к 90 плетям и прикованию к тачке, наказание же это, по недосмотру, еще не было приведено в исполнение. Если бы Прохоров не вздумал бежать, то, быть может, так бы и не заметили ошибки и дело обошлось бы без плетей и тачки, теперь же экзекуция была неизбежна. В назначенный день, 13 августа, утром, смотритель тюрьмы, врач и я подходили не спеша к канцелярии;
Прохоров, о приводе которого было сделано распоряжение еще накануне, сидел на крыльце с надзирателями, не зная еще, что ожидает его. Увидав нас, он встал и, вероятно, понял, в чем дело, так как сильно побледнел.
- В канцелярию! - приказал смотритель.
Вошли в канцелярию. Ввели Прохорова. Доктор, молодой немец, приказал ему раздеться и выслушал сердце для того, чтоб определить, сколько ударов может вынести этот арестант. Он решает этот вопрос в одну минуту и затем с деловым видом садится писать акт осмотра.
- Ах, бедный! - говорит он жалобным тоном с сильным немецким акцентом, макая перо в чернильницу. - Тебе, небось, тяжело в кандалах! А ты попроси вот господина смотрителя, он велит снять.
Прохоров молчит: губы у него бледны и дрожат.
- Тебя ведь понапрасну, - не унимается доктор. - Все вы понапрасну. В России такие подозрительные люди! Ах, бедный, бедный!
Акт готов; его приобщают к следственному делу о побеге. Затем наступает молчание. Писарь пишет, доктор и смотритель пишут... Прохоров еще не знает наверное, для чего его позвали сюда: только по одному побегу или же по старому делу и побегу вместе? Неизвестность томит его.
- Что тебе снилось в эту ночь? - спрашивает наконец смотритель.
- Забыл, ваше высокоблагородие.
- Так вот слушай, - говорит смотритель, глядя в статейный список. - Такого-то числа и года хабаровским окружным судом за убийство казака ты приговорен к девяноста плетям... Так вот сегодня ты должен их принять.
И, похлопав арестанта ладонью по лбу, смотритель говорит наставительно:
- А все отчего? Оттого, что хочешь быть умнее себя, голова. Все бегаете, думаете лучше будет, а выходит хуже.
Идем все в "помещение для надзирателей" - старое серое здание барачного типа. Военный фельдшер, стоящий у входа, просит умоляющим голосом, точно милостыни:
- Ваше высокоблагородие, позвольте посмотреть, как наказывают!
Посреди надзирательской стоит покатая скамья с отверстиями для привязывания рук и ног. Палач Толстых, высокий, плотный человек, имеющий сложение силача-акробата, без сюртука, в расстегнутой жилетке {10}, кивает головой Прохорову; тот молча ложится. Толстых не спеша, тоже молча, спускает
ему штаны до колен и начинает медленно привязывать к скамье руки и ноги. Смотритель равнодушно поглядывает в окно, доктор прохаживается. В руках у него какие-то капли.
- Может, дать тебе стакан воды? - спрашивает он.
- Ради бога, ваше высокоблагородие.
Наконец Прохоров привязан. Палач берет плеть с тремя ременными хвостами и не спеша расправляет ее.
- Поддержись! - говорит он негромко и, не размахиваясь, а как бы только примериваясь, наносит первый удар.
- Ра-аз! - говорит надзиратель дьячковским голосом.
В первое мгновение Прохоров молчит и даже выражение лица у него не меняется, но вот по телу пробегает судорога от боли и раздается не крик, а визг.
- Два! - кричит надзиратель.
Палач стоит сбоку и бьет так, что плеть ложится поперек тела. После каждых пяти ударов он медленно переходит на другую сторону и дает отдохнуть полминуты. У Прохорова волосы прилипли ко лбу, шея надулась; уже после 5-10 ударов тело, покрытое рубцами еще от прежних плетей, побагровело, посинело;
кожица лопается на нем от каждого удара.
- Ваше высокоблагородие! - слышится сквозь визг и плач. - Ваше высокоблагородие! Пощадите, ваше высокоблагородие!
И потом после 20-30 удара Прохоров причитывает, как пьяный или точно в бреду:
- Я человек несчастный, я человек убитый... За что же это меня наказывают?
Вот уже какое-то странное вытягивание шеи, звуки рвоты... Прохоров не произносит ни одного слова, а только мычит и хрипит; кажется, что с начала наказания прошла целая вечность, но надзиратель кричит только: "Сорок два! Сорок три!" До девяноста далеко. Я выхожу наружу. Кругом на улице тихо, и раздирающие звуки из надзирательской, мне кажется, проносятся по всему Дуэ. Вот прошел мимо каторжный в вольном платье, мельком взглянул на надзирательскую, и на лице его и даже в походке выразился ужас. Вхожу опять в надзирательскую, потом опять выхожу, а надзиратель все еще считает.
Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое, мокрое, глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан... Помочили ему голову и повели в
околоток.
- Это за убийство, а за побег еще будет особо, - поясняют мне, когда мы возвращаемся домой.
- Люблю смотреть, как их наказывают! - говорит радостно военный фельдшер, очень довольный, что насытился отвратительным зрелищем. - Люблю! Это такие негодяи, мерзавцы... вешать их!".

А.П. Чехов. "Остров Сахалин". Прислал Mabel09.02.2005 16:44

Посаженный на кол

На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернеют...
Пушкин

Средь нечистот голодная грызня
Собак паршивых. В сутолке базара,
Под пыльной, душною чадрою дня,
Над темной жилистою тушей - кара.

На лике бронзовом налеты тлена
Как бы легли. Два вылезших белка
Ворочались и, взбухнув, билась вена,
Как в паутине муха, у виска.

И при питье на сточную кору,
Наросшую из сукровицы, кала,
В разрыв кишок, в кровавую дыру,
Сочась вдоль по колу, вода стекала.

Два раза пел крикливый муэдзин
И медленно, как голова ребенка,
Все разрывая, лез осклизлый клин
И разрыхляла к сердцу путь воронка.

И, обернувшись к окнам падишаха,
Еще шепча невнятные слова,
Все ожидала буйного размаха
И свиста ятагана - голова.
1912

Михаил Зенкевич, поэт-акмеист. Прислал Кобра23.12.2004 22:15

"В конце февраля Сергею и купеческой третьей гильдии вдове Катерине Львовне объявили в уголовной палате, что их решено наказать плетьми на торговой площади своего города и сослать потом обоих в каторжную работу. В начале марта, в холодное морозное утро, палач отсчитал положенное число сине-багровых рубцов на обнаженной белой спине Катерины Львовны, а потом отбил порцию и на плечах Сергея и заштемпелевал его красивое лицо тремя каторжными знаками. Во все этовремя Сергей почему-то возбуждал гораздо более общего сочувствия, чем Катерина Львовна. Измазанный и окровавленный, он падал, сходя с черного эшафота, а Катерина Львовна сошла тихо, стараясь только, чтобы толстая рубаха и грубая арестантская свита не прилегали к ее изорванной спине".

Н.С. Лесков. "Леди Макбет Мценского уезда". Прислал Dr.Zoidberg10.01.2005 17:19

"Я, окаянный, в Сибири зашел сам со огнем: в храмине прелюбодей на прелюбодеице лежит. Вскочили. И я говорю: "Что се творите? Не по правилам грех содеваете!"... Прелюбодей мил ся деет и кланяется мне, еже отпустил. А женщина та беду говорит: "Напраслину-де ты на меня наводишь, протопоп...брат-де он мне...". А сама портки подвязывает... Так мне горько стало, -согрешает да еще не кается! Свел их в приказ воеводы... Мужика, постегав маленько, и отпустил, а ея мне ж под начал и отдал, смеючись. Прислал. Я подпол ея спрятал. Дни с три во тьме сидела на холоду, - заревела: "Государь батюшко, Петрович! Согрешила перед Богом и перед тобою! Виновата, - не будутак впредь делать. Прости меня, грешную!". Кричит ночью в правило {чтение молитвы}, - мешает говорить. Я-су, перестал правило говорить, велел ея вынятьи говорю ей: "Хочешь ли вина и пива?" И она дрожит и говорит: "Нет, государь, не до вина стало! Дай, пожалуй, кусочек хлебца". И я ей говорю: "Разумей,чадо, - похотение-то блудное пища и питие рождает в человеке, и ума недостаток, и к Богу презорство и бесстрашие: наедшися и напився пьяна,скачешь яко юница, быков желаешь и, яко кошка, котов ищешь, смерть забыше".Потом дал ей чотки в руки, велел класть перед Богом поклоны. Кланялася,кланялася, да и упала. Я пономарю шелепом {разновидность кнута} приказал... И плачу перед Богом, а мучю... Началя много да и отпустил. Она и паки за тот же промысел, сосуд сатанин".

Протопоп Аввакум. "Книга толкований". Прислал Mabel04.02.2005 13:02

"В Мокром я проездом спрашиваю старика, а он мне: "Мы оченно, говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть, и пороть даем всм парням. После эту же, которую ноне порол, завтра парень в невесты берет, так что оно самим девкам, говорит, у нас повадно". Каковы маркизы де-Сады, а? А как хочешь, оно остроумно. Съездить бы и нам поглядеть, а? Алешка, ты покраснел? Не стыдись, детка. Жаль, что давеча я у игумена за обед не сел да монахам про мокрых девок не рассказал. Алешка, не сердись, что я твоего игумена давеча разобидел. Меня, брат, зло берет. Ведь коли Бог есть, существует, - ну конечно я тогда виноват и отвечу, а коли нет его вовсе то, так ли их еще надо, твоих отцов-то? Ведь с них мало тогда головы срезать, потому что они развитие задерживают".

Ф.М. Достоевский. "Братья Карамазовы". Прислал В.В.Владимиров10.01.2005 15:39

3. Месть господам, войны, бунты, погромы

"В средние века дрались - это я понимаю. Ночной штурм. Весь город в огне! "На три дня отдаю город солдатам на разграбление!" Ворвались. Кровь и огонь. У бочек с вином выбиваются донья. Кровь и вино на улицах. О, как были веселы эти пиры на развалинах! Женщин - обнаженных, прекрасных, плачущих - тащили за волосы. Жалости не было. Они были сладкой добычей храбрецов...".

А.И. Куприн "Поединок". Прислал Эдгар26.01.2005 22:56

"...Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин... В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь. "Батюшки мои! - кричала бедная старушка. - Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Ивану Кузмичу". Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. "Злодеи! - закричала она в исступлении. - Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника!" - "Унять старую ведьму!" - сказал Пугачев. Тут молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал; народ бросился за ним".

А.С. Пушкин. "Капитанская дочка". Глава VII. Прислал Mabel09.01.2005 20:55

"...[Вадим] вскочил и пошел к другой кибитке: она была совершенно раскрыта, и в ней были две девушки, две старшие дочери несчастного боярина; первая сидела и поддерживала голову сестры, которая лежала у ней на коленах; их волосы были растрепаны, перси обнажены, одежды изорваны....... толпа веселых казаков посыпала их обидными похвалами, обидными насмешками...
...Тут ковш еще раз пропутешествовал по рукам, и сухой вернулся к своему источнику!... - умы заклокотали сильнее, и лица разгорелись кровавым заревом.
- Кто вам мешает их убить! разве боитесь своих старшин? - сказал Вадим с коварной улыбкой. - Это была искра, брошенная на кучу пороха!... - "Кто мешает! - заревели пьяные казаки. - Кто смеет нам мешать! - мы делаем, что хотим, мы не рабы, чорт возьми!.... - убить, да, убить! отомстим за наших братьев....... пойдемте, ребята".... и толпа с воем ринулась к кибиткам; - несчастный старик спал на груди своей дочери; он вскочил.... высунулся..... и всё понял!....
- Чего вы хотите! - сказал он твердым голосом!....
- А! старый ворон! старый филин!... мы тебя выучим воздушной пляске..... пожалуй-ка сюда...... да выходи же! - сказал один, подтверждая приказание ударом плетью....
Старик медленно вышел из кибитки, дочь выпрыгнула вслед за ним, уцепилась обеими руками за его платье, - "не бойся! - шепнул он ей, обняв одной рукою, - не бойся.... если Бог не захочет, они ничего не могут нам сделать, если же".... он отвернулся... о, как изобразить выражение лица бедной девушки!... сколько прелестей, сколько отчаяния!...
- Разнимите их! - закричал один кривой исполин, приготавливая петлю. - Что они лижутся!....
Их хотели растащить...... но девушка в бешенстве укусила жестокую руку.... перестань! сказал отец твердым голосом! - ты этим не поможешь, если мне суждено погибнуть от злодейских рук, без покаяния, как бусурману..... "не может быть! не может быть, батюшка...... ты не умрешь!" -
- Отчего же, дочь! не может быть?... и Христос умер!.. молись... - она отрывисто качнула головой - и заплакала... - боже! какие слезы!...
Несмотря на это их растащили; но вдруг она вскрикнула и упала; отец кинулся к ней, с удивительной силой оттолкнул двух казаков - прижал руку к ее сердцу........ она была мертва, бледна, холодна как сырая земля, на которой лежало ее молодое непорочное тело. -
- Теперь пойдемте! - сказал старик; его глаза заблистали мрачным пламенем....... он махнул рукою... ему надели на шею петлю, перекинули конец веревки через толстый сук, и.......... раздался громкий хохот, потом вдруг молчание, молчание смерти!...
Но увы! еще не кончились его муки; пьяные безумцы прежде времени пустили конец веревки, который взвился кверху; мученик сорвался, ударился о-земь, - и нога его хрустнула.... он застонал и повалился возле трупа своей дочери. "Убийцы! - прохрипел он..... - вот вам мое проклятье! проклятье!...." - "Заткни ему горло!" - сказал Орленко..... это было сожаленье.... - два ножа в минуту воткнулись в горло старика, и он умолк".

М.Ю. Лермонтов. "Вадим". Прислал Mabel27.12.2004 22:46

"При грозном слове пытка она приметно побледнела, но ни тени нерешимости или страха не показалось на лице ее оживленном, быть может, новыми для нее, но не менее того благородными чувствами.
- Пытать так пытать, - подхватили казаки и обступили хозяйку; она неподвижно стояла перед ними, и только иногда губы ее шептали неслышно какую-то молитву. К каждой ее руке привязали толстую веревку и, перекинув концы их через брус, поддерживающий полати, стали понемногу их натягивать; пятки ее отделились от полу, и скоро она едва могла прикасаться до земли концами пальцев. Тогда палачи остановились и с улыбкою взглянули на ее надувшиеся на руках жилы и на покрасневшее от боли лицо.
- Что, разбойница, - сказал Орленко.... - теперь скажешь ли, где у тебя спрятан Палицын?
Глубокий вздох был ему ответом.
Он подтвердил свой вопрос ударом нагайки.
- Хоть зарежьте, не знаю, - отвечала несчастная женщина.
- Тащи выше! - было приказание Орленки, - и в две минуты она поднялась от земли на аршин.... глаза ее налились кровью, стиснув зубы, она старалась удерживать невольные крики.... палачи опять остановились, и Вадим сделал знак Орленке, который его тотчас понял. - Солдатку разули; под ногами ее разложили кучку горячих угольев..... от жару и боли в ногах ее начались судороги - и она громко застонала, моля о пощаде.
- Ага - так наконец разжала зубы, проклятая.... не бось, как начнем жарить, так не только язык, сами пятки заговорят.... ну, отвечай же скорее, где он?
- Да, где он? - повторил горбач.
- Ох!... ох! батюшки,... голубчики.... дайте дух перевести... опустите на землю...
- Нет, прежде скажи, а потом пустим...
- Воля ваша.... не могу слова вымолвить... ох!... ох! ох, господи ... - спаси... батюшки....
- Спустите ее, - сказал Орленко.
Когда ноги невинной жертвы коснулись до земли, когда грудь ее вздохнула свободно, то казак повторил прежние вопросы....
- Он убежал! - сказала она.... - в ту же ночь... вон по той тропинке, что идет по оврагу..... больше, вот вам Христос, я ничего не знаю".

М.Ю. Лермонтов. "Вадим". Прислал Mabel24.12.2004 16:34

"Рива забилась в самую дальнюю комнату, за большой дубовый шкаф.
...Дом заполнился вооруженными людьми, рыскавшими по углам.
...- Мама! - раздирающе крикнула дочь.
Этот крик и услышал Саломага.
- Вышвырните их! - он указал на стариков, и когда тех с силой вытолкнули за дверь, Паляныця сказал подошедшему Саломаге:
- Ты постой здесь за дверью, а я с девочкой поговорю кое о чем.
...- Ой, пустите, что вы делаете?
...- Пустите, пустите!.. О, моя дочь!
...А из комнаты рвался крик Ривы.
...Выйдя из комнаты, Паляныця, не глядя на Саломагу, взявшегося уже за ручку двери, остановил его:
- Не ходи - задохлась: я ее немного подушкой прикрыл.
...Безучастные ко всему, лежали по узким переулкам, судорожно запрокинув руки, юные девичьи тела - истерзанные, замученные, согнутые".

Н. Островский. "Как закалялась сталь". Прислал Mr. Hyde26.01.2005 22:43

4. Индивидуальное насилие, жестокость

"Несколько вечеров подряд она {Бабушка} рассказывала историю отца, такую же интересную, как все её истории: отец был сыном солдата, дослужившегося до офицеров и сосланного в Сибирь за жестокость с подчинёнными...".

А.М. Горький. "Детство". Прислал Mabel02.02.2005 19:54

"Был у меня в ту пору ядовитый враг, дворник одного из публичных домов Малой Покровской улицы. Я познакомился с ним однажды утром, идя на Ярмарку; он стаскивал у ворот дома с пролетки извозчика бесчувственно пьяную девицу; схватив ее за ноги в сбившихся чулках, обнажив до пояса, он бесстыдно дергал ее, ухая и смеясь, плевал на тело ей, а она, съезжая толчками с пролетки, измятая, слепая, с открытым ртом, закинув за голову мягкие и словно вывихнутые руки, стукалась спиною, затылком и синим лицом о сиденье пролетки, о подножку, наконец упала на мостовую, ударившись головою о камни. Извозчик, хлестнув лошадь, поехал прочь, а дворник впрягся в ноги девицы и, пятясь задом, поволок ее на тротуар, как мертвую".

А.М. Горький. "В людях". Прислал Mabel05.02.2005 16:22

"...Казак сидел около стойки, в углу, между печью и стеной; с ним была дородная женщина, почти вдвое больше его телом. Её круглое лицо лоснилось, как сафьян, она смотрела на него ласковыми глазами матери, немножко тревожно; он был пьян, шаркал вытянутыми ногами по полу и, должно быть, больно задевал ноги женщины, - она, вздрагивая, морщилась, просила его тихонько:
- Не дурите..
Казак с великим усилием поднимал брови, но они вяло снова опускались Ему было жарко, он расстегнул мундир и рубаху, обнажив шею. Женщина, спустив платок с головы на плечи, положила на стол крепкие белые руки, сцепив пальцы докрасна. Чем больше я смотрел на них, тем более он казался мне провинившимся сыном доброй матери; она что-то говорила ему ласково и укоризненно, а он молчал смущённо, - нечем было ответить на заслуженные упрёки Вдруг он встал, словно уколотый, неверно - низко на лоб - надел фуражку, пришлёпнул её ладонью и, не застегиваясь, пошёл к двери; женщина тоже поднялась, сказав трактирщику:
- Мы сейчас воротимся, Кузьмич.
Люди проводили их смехом, шутками. Кто-то сказал густо и сурово: - Вернётся лоцман - он ей задаст! Я ушёл вслед за ними; они опередили меня шагов на десять, двигаясь во тьме, наискось площади, целиком по грязи, к откосу, высокому берегу Волги Мне было видно, как шатается женщина, поддерживая казака, я слышал, как чавкает грязь под их ногами; женщина негромко, умоляюще спрашивала:
- Куда же вы? Ну, куда же?
Когда они дошли до панели откоса, казак остановился, отошёл от женщины на шаг и вдруг ударил её в лицо; она вскрикнула с удивлением и испугом:
- Ой, да за что же это? Я тоже испугался; подбежал вплоть к ним, а казак схватил женщину поперёк тела, перебросил её через перила под гору, прыгнул за нею, и оба они покатились вниз, по траве откоса, чёрной кучей. Я обомлел, замер, слушая, как там, внизу, трещит, рвётся платье, рычит казак, а низкий голос женщины бормочет, прерываясь:
- Я закричу... закричу.
Она громко, болезненно охнула, и стало тихо... Под горою появился большой белый ком; всхлипывая и сопя, он тихо, неровно поднимается кверху, - я различаю женщину. Она идёт на четвереньках, как овца, мне видно, что она по пояс голая, висят её большие груди, и кажется, что у неё три лица. Вот она добралась до перил, села на них почти рядом со мною, дышит, точно запаленная лошадь, оправляя сбитые волосы; на белизне её тела ясно видны тёмные пятна грязи; она плачет, стирает слёзы со щёк движениями умывающейся кошки, видит меня и тихонько восклицает:
- Господи - кто это? Уйди, бесстыдник! Я не могу уйти, окаменев от изумления и горького, тоскливого чувства, - мне вспоминаются слова бабушкиной сестры: "Баба - сила, Ева самого бога обманула..." Женщина встала и, прикрыв грудь обрывками платья, обнажив ноги, быстро пошла прочь, а из-под горы поднялся казак, замахал в воздухе белыми тряпками, тихонько свистнул, прислушался и заговорил весёлым голосом:
- Дарья! Что? Казак всегда возьмёт что надо... ты думала - пьяный? Не-е, это я тебе показался... Дарья! Он стоит твердо, голос его звучит трезво и насмешливо. Нагнувшись, он вытер тряпками свои сапоги и заговорил снова: - Эй, возьми кофту... Дашк! Да не ломайся.
И казак громко произнёс позорное женщине слово... Около церкви Георгия Победоносца меня остановил ночной сторож, сердито расспрашивая - кто я, что несу за спиной в мешке Я подробно рассказал ему о казаке - он начал хохотать, покрикивая:
- Ловко-о! Казаки, брат, дотошный народ, они не нам чета! А бабёнка-то сука".

А.М. Горький. "В людях". Прислал Mabel19.01.2005 16:53

"- Самый же непонятный народ - это обязательно студенты Академии, да! -рассказывала она моим товарищам. - Они такое делают с девушками: велят помазать пол мылом, поставят голую девушку на четвереньки, руками - ногами на тарелки и толкают ее в зад - далеко ли уедет по полу? Так - одну, так и другую...".

А.М. Горький. "Мои университеты". Прислал Mabel22.01.2005 15:31

"Парни относятся к девицам откровенно цинично и озорничают над ними: поймают девок в поле, завернут им юбки и крепко свяжут подолы мочалом над головами. Это называется "пустить девку цветком". По пояс обнажённые снизу девицы визжат, ругаются, но, кажется, им приятна эта игра, заметно, что они развязывают юбки свои медленнее, чем могли бы".

А.М. Горький. "Мои университеты". Прислал Mabel22.01.2005 15:23

"...Постой, сударь, не кончен он.
Идет похмелье, гром и звон,
Пир весело бушует,
Лишь девица горюет.

Сидит, молчит, ни ест, ни пьет
И током слезы точит,
А старший брат свой нож берет,
Присвистывая точит;
Глядит на девицу-красу,
И вдруг хватает за косу,
Злодей девицу губит,
Ей праву руку рубит.

"Ну это,-- говорит жених,--
Прямая небылица!
Но не тужи, твой сон не лих,
Поверь, душа-девица".
Она глядит ему в лицо.
"А это с чьей руки кольцо?" --
Вдруг молвила невеста,
И все привстали с места".

А.С. Пушкин. "Жених". Прислал Mabel13.01.2005 19:31

"Вот Чернавка в лес пошла
И в такую даль свела,
Что царевна догадалась,
И до смерти испугалась,
И взмолилась: "Жизнь моя!
В чем, скажи, виновна я?
Не губи меня, девица!
А как буду я царица,
Я пожалую тебя".
Та, в душе ее любя,
Не убила, не связала,
Отпустила и сказала:
"Не кручинься, бог с тобой".
А сама пришла домой.
"Что? - сказала ей царица, -
Где красавица-девица?"

- "Там, в лесу, стоит одна, -
Отвечает ей она --
Крепко связаны ей локти;
Попадется зверю в когти,
Меньше будет ей терпеть,
Легче будет умереть".

А.С. Пушкин. "Сказка о мертвой царевне и семи богатырях". Прислал Эдгар10.01.2005 23:53

"...Он лупил ее - ого, еще как! Стоило ей поднять хвост, как он выдавалей по первое число. Ему было наплевать, что она девчонка и младше его на три года, - она принадлежала ему, и точка. Она была его вещью, его собственной вещью. Стала сразу же, чуть ли не в тот день, когда он увидел ее. Ей было пять лет, а ему восемь. Он бегал кругами и выкрикивал свою собственную считалку: "Стояли звери около двери, в них стреляли, они умирали!". Десять раз, двадцать раз подряд. Ей стало смешно, и вот тогда он выдал ей впервые...
...Это было прекрасно - быть его вещью, потому что он любил ее. Он больше никого и никогда не любил. Только ее. Все остальные были ему безразличны. Они ничего не понимали и не умели понять. А он выходил на сцену, пел песни и декламировал - для нее. Он так и говорил: "Это для тебя. Тебе понравилось?" И прыгал в высоту - для нее. И нырял на тридцать два метра - для нее. И писал стихи по ночам - тоже для нее. Он очень ценил ее, свою собственную вещь, и все время стремился быть достойным такой ценной вещи. И никто ничего об этомне знал. Он всегда умел сделать так, чтобы никто ничего об этом не знал. До самого последнего года, когда об этом узнал его Учитель...
...У него было еще много собственных вещей. Весь лес вокруг интерната был его очень большой собственной вещью. Каждая птица в этом лесу, каждая белка, каждая лягушка в каждой канаве. Он повелевал змеями, он начинал и прекращал войны между муравейниками, он умел лечить оленей, и все они были его собственными, кроме старого лося по имени Рекс, которого он признал равным себе, но потом с ним поссорился и прогнал его из леса...
...Дура, дура! Сначала все было так хорошо, а потом она подросла и вздумала освободиться. Она прямо объявила ему, что не желает больше быть его вещью. Он отлупил ее, но она была упряма, она стояла на своем, проклятая дура. Тогда он снова отлупил ее, жестоко и беспощадно, как лупил своих волков, пытавшихся вырваться у него из повиновения. Но она-то была не волк, она была упрямее всех его волков вместе взятых. И тогда он выхватил из-за пояса свой нож, который самолично выточил из кости, найденной в лесу, и с бешеной улыбкой медленно и страшно вспорол себе руку от кисти до локтя. Он стоял перед ней с бешеной улыбкой, кровь хлестала у него из руки, как вода из крана, и он спросил: "А теперь?" И он еще не успел повалиться, как она поняла, что он был прав. Был прав всегда, с самого начала. Но она, дура, дура, дура, так и незахотела признать этого...
...А в последний его год, когда она вернулась с каникул, ничего уже не было. Что-то случилось. Наверное, они уже взяли его в свои руки. Или узнали обов сем и, конечно же, ужаснулись, идиоты. Проклятые разумные кретины. Он посмотрел сквозь нее и отвернулся. И больше уже не смотрел на нее. Она перестала существовать для него, как и все остальные. Он утратил свою вещь и примирился с потерей. А когда он снова вспомнил о ней, все уже было по-другому. Жизнь уже навсегда перестала быть таинственным лесом, в котором он был владыкой, а она - самым ценным, что он имел. Они уже начали превращать его, он был уже почти Прогрессор, он уже был на полпути в другой мир, где предают и мучают друг друга. И видно было, что он стоит на этом пути твердой ногой, он оказался хорошим учеником, старательным и способным. Он писал ей, она не отвечала. Он звал ее, она не откликалась. А надо было ему не писать и не звать, а приехать самому и отлупить, как встарь, и тогда все, может быть, стало бы по-прежнему. Но он уже больше не был владыкой. Он стал всего лишь мужчиной, каких было много вокруг, и он перестал ей писать...".

Братья Стругацкие. "Жук в муравейнике". Прислал solus rex24.01.2005 18:37

Вот несколько неожиданный источник - В.В. Маяковский, автор "ОконРОСТА". Некоторые их них посвящены призыву к крестьянам помогать Краснойармии свергать белогвардейские режимы ("Крестьянин, если ждешь Врангеля как с неба ангела..."). В одном из "коммиксов" мужичок попадает в занятую белогвардейцами деревню и видит среди прочих безобразий, что его жена "кормит грудью барскую суку" (процесс изображен и на картинке). Маяковский вряд ли стал бы такое выдумывать. Скорее всего отразил нечто слышанное от кого-то, от очевидца.

В.В. Маяковский. "Окна РОСТа". Прислал Mabel14.01.2005 20:57

"Никто не знал, почему он коммерсант и что он продает: большую часть времени он проводил с женщинами, в театре, в оперетке, в загородных шантанах; на него указывали, как на участника нескольких очень неблаговидных дел, но он был чрезвычайно скользким человеком, и прямо обвинить его было невозможно. Женщинам он очень нравился, я думаю, потому, что говорил приторно-сладким тенором, имел длинные ресницы и питал непреодолимую любовь к цитатам из Игоря Северянина. При ближайшем знакомстве оказывалось, что он глуповат, но какой-то особенной, претенциозной и кокетливой, какой-то, я бы сказал, не русской глупостью. В делах же и в трудных обстоятельствах он был
неумолимо, по-зверски жесток: рассказывали, что одной из своих любовниц он сжег волосы на теле - и в течение двух недель она не могла передвигаться".

Гайто Газданов. "Товарищ Брак". Прислал solus rex02.02.2005 20:19

"А потом путешественники стали замечать, как Колумб, например, что милые первобытные хозяева держат в особых домах женщин, назначение которых производить детей для откорма и съедения - этакое человеческое стадо. На многих островах Тихого океана процветало махровое людоедство, причем с тонкой гастрономией: схватить девушку помоложе, вроде Леа, перебить ей все кости всуставах, связать и мочить живую трое суток в ледяной воде ручья для того,чтобы мясо приобрело особый вкус".

И. Ефремов. "Лезвие бритвы". Прислал Эдгар27.01.2005 0:49

"Из угла с кровати - шорох дерюги, встревоженный бабий голос:
- Никак ты свалил что-то?.. Кто там, Никитушка?
Половцев роняет топор, с вытянутыми руками бросается к кровати.
- Ой, люди добрые!.. Кто это?.. Кар...
Тимофей, больно стукнувшись о притолоку, вбегает в хату. Он слышит
звуки хрипенья и возни в углу. Половцев упал на женщину, подушкой придавил ей лицо и крутит, вяжет рушником руки. Его локти скользят по зыбким, податливо мягким грудям женщины, под ним упруго вгибается ее грудная клетка. Он ощущает тепло ее сильного, бьющегося в попытках освободиться тела, стремительный, как у пойманной птицы, стук сердца. В нем внезапно и только на миг вспыхивает острое, как ожог, желание, но он рычит и с яростью просовывает руку под подушку, как лошади, раздирает рот женщине.
Под его скрюченным пальцем резиново подается, потом мягко ползет разорванная губа, палец - в теплой крови, но женщина уже не кричит глухо и протяжно: в рот ей до самой глотки забил он скомканную юбку.
Половцев оставляет возле связанной хозяйки Тимофея, сам идет в сенцы, дышит с хрипом, как сапная лошадь.
- Спичку!
Яков Лукич зажигает. При тусклом свете Половцев наклоняется к
поверженному навзничь Хопрову. Батареец лежит, неловко подвернув ноги, прижав щеку к земляному полу. Он дышит, широкая бугристая грудь его неровно вздымается, и при выдохе каждый раз рыжий ус опускается в лужу красного. Спичка гаснет. Половцев на ощупь пробует на лбу Хопрова место удара. Под пальцами его шуршит раздробленная кость.
- Вы меня увольте... У меня на кровь сердце слабое... - шепчет Яков
Лукич. Его бьет лихорадка, подламываются ноги, но Половцев, не отвечая, приказывает:
- Принеси топор. Он там... возле кровати. И воды.
Вода приводит Хопрова в сознание. Половцев давит ему коленом грудь, свистящим шепотом спрашивает:
- Донес, предатель? Говори! Эй, ты, спичку!
Спичка опять на несколько секунд освещает лицо Хопрова, его
полуоткрытый глаз. Рука Якова Лукича дрожит, дрожит и крохотный огонек. В сенцах по метелкам свисающего с крыши камыша пляшут желтые блики. Спичка догорает, жжет ногти Якова Лукича, но он не чувствует боли. Половцев два раза повторяет вопрос, потом начинает ломать Хопрову пальцы. Тот стонет и вдруг ложится на живот, медленно и трудно становится на четвереньки, встает. Половцев, стоная от напряжения, пытается снова опрокинуть его на спину, но медвежья сила батарейца помогает ему встать на ноги. Левой рукой
он хватает Якова Лукича за кушак, правой - охватывает шею Половцева. Тот втягивает голову в плечи, прячет горло, к которому тянутся холодные пальцы Хопрова, кричит:
- Огонь!.. Будь проклят! Огонь, говорят! - Он не может в темноте
нашарить руками топор.
Тимофей, высунувшись из кухни, не подозревая, в чем дело, громко
шепчет:
- Эй, вы! Вы его под хряшки... Под хряшки топором, остряком его, он
тогда скажет!
Топор в руках у Половцева, с огромным напряжением вырывается Половцев из объятий Хопрова, бьет уже острием топора раз и два, Хопров падает и при падении цепляется головой за лавку. С лавки от толчка валится ведро. Гром от падения его, как выстрел. Половцев, скрипя зубами, кончает лежащего ногою нащупывает голову, рубит топором и слышит, как, освобожденная, булькает клокочет кровь. Потом силком вталкивает Якова Лукича в хату, закрывает за собою дверь, вполголоса говорит:
- Ты, в душу твою... слюнтяй! Держи бабу за голову, нам надо узнать:
успел он сообщить или нет? Ты, парень, придави ей ноги!
Половцев грудью наваливается на связанную бабу. От него разит едким мускусом пота. Спрашивает, раздельно произнося каждое слово:
- Муж после того, как пришел с вечера, ходил в Совет или еще
куда-нибудь?
В полусумраке хаты он видит обезумевшие от ужаса, вспухшие от
невыплаканных слез глаза, почерневшее от удушья лицо. Ему становится не по себе, хочется скорей отсюда, на воздух... Он со злостью и отвращением давит пальцами ей за ушами. От чудовищной боли она бьется, на короткое время теряет сознание. Потом, придя в себя, вдруг выталкивает языком мокрый, горячий от слюны кляп, но не кричит, а мелким, захлебывающимся шепотом просит:
- Родненькие!.. родненькие, пожалейте! Все скажу! - Она узнает Якова Лукича. Ведь он же кум ей, с ним она семь лет назад крестила сестриного сына. И трудно, как косноязычная, шевелит изуродованными, разорванными губами:
- Куманек!.. родимый мой!.. За что?
Половцев испуганно накрывает рот ей своей широкой ладонью. Она еще пытается в припадке надежды на милость целовать эту ладонь своими окровавленными губами. Ей хочется жить! Ей страшно!
- Ходил муж куда или нет?
Она отрицательно качает головой. Яков Лукич хватается за руки
Половцева:
- Ваше... Ваше... Ксан Анисимыч!.. Не трожь ее... Мы ей пригрозим, не
скажет!.. Век не скажет!..
Половцев отталкивает его. Он впервые за все эти трудные минуты вытирает тылом ладони лицо, думает: "Завтра же выдаст! Но она - женщина, казачка, мне, офицеру, стыдно... К черту!.. Закрыть ей глаза, чтобы последнего не видела..."
Заворачивает ей на голову подол холстяной рубашки, секунду
останавливает взгляд на ладном теле этой не рожавшей тридцатилетней женщины. Она лежит на боку, поджав ногу, как большая белая подстреленная птица... Половцев в полусумраке вдруг видит: ложбина на груди, смуглый живот женщины начинают лосниться, стремительно покрываясь испариной. "Поняла, зачем голову накрыл. К черту!.." Половцев, хакнув, опускает
лезвие топора на закрывшую лицо рубаху."

М. Шолохов. Прислал solus rex05.02.2005 1:39

"С тех пор как у проститутки Сашки провалился нос и ее когда-то красивое изадорное лицо стало похоже на гнилой череп, жизнь ее утратила все, что можно было назвать жизнью.
Это было только странное и ужасное существование, в котором день потерял свой свет и обратился в беспросветную ночь, а ночь стала бесконечным трудовым днем. Голод и холод рвали на части ее тщедушное, с отвисшею грудью и костлявыми ногами, тело, как собаки падаль. С больших улиц она перешла на пустыри и стала продаваться самым грязным и страшным людям, рожденным, казалось, липкой грязью и вонючей тьмой.
И раз морозной и лунной ночью Сашка попала на новый проспект, только осенью проложенный через обширный, покрытый ямами и свалками пустырь, на краю города, за насыпью железной дороги. Тут было пусто и молчаливо. Цепь фонарей неярко блестела в голубоватом лунном свете, торжественно и ровно обливавшем молчаливое поле. Черные тени в ямах чеканились резко и жутко, а столбы телеграфа и проволоки таинственно, как лунные привидения, ярко белели от инея в темно-синем небе. Воздух был чист и сух, и что-то резало в нем и жгло нестерпимым неподвижным морозом. От страшного холода, казалось, окаменело все в мире и как будто ко всему телу, к каждой выпуклой его части, было приложено раскаленное железо, и тело, оставляя куски кожи, с кровью отрывается от него. Изо рта облаком шел пар и тихо, незаметно таял в чистом морозном воздухе,поднимаясь вверх к синему свету
У Сашки не было заработка уже пять дней, и накануне ее побили, выгнали с квартиры и отняли последнюю хорошую ватную кофту.
Странно и робко маячила по пустынному, залитому лунным светом шоссе ее маленькая скрюченная фигурка, и ей казалось, что во всем мире она одна и никогда не выберется из этого пустого поля, захватывающего дыхание холода и морозного лунного света.
Ноги у нее оледенели и ступали по скрипящему снегу с болью, точно по твердому камню окровавленной обнаженной костью.
И вот тут то, посреди поля, Сашка в первый раз поняла весь бессмысленный ужас своего существования и стала плакать. Слезы катились из обмерзших воспаленных глаз и замерзали в ямке, где когда то был нос, а теперь гной. Никто не видел этих слез, и луна по прежнему светло плыла высоко над полем, в чистом и холодном голубом сиянии.
Никто не шел, и невыразимое чувство животного отчаяния, подымаясь все выше и выше, начало доходить до того предела, когда человеку кажется, что он кричит страшным, пронзительным голосом, на все поле, на весь мир, а он молчит и только судорожно стискивает зубы.
- Умереть бы... хоть бы помереть бы...- молилась Сашка и молчала.
И вот тут то на белой дороге замаячила высокая черная мужская фигура. Она быстро приближалась к Сашке, и уже было слышно, как снег скрипит прерывисто и звонко, и видно, как лоснится по луне барашковый воротник. Сашка догадалась,что это какой нибудь из служащих на заводе, что в конце проспекта.
Она стала на краю дороги и, подобрав закоченелые руки в рукава, подняв плечии перепрыгивая с ноги н ногу, ждала. Губы у нее были как из резины,шевелились туго и тупо, и Сашка больше всего боялась, что не выговорит ничего.
-Кава-ер...- невнятно пробормотала она. Прохожий на мгновение повернул к ней лицо и пошел дальше, шагая уверенно и быстро. Но со смелостью последнего отчаяния Сашка проворно забежала вперед и, идя задом перед ним, неестественно весело и бравурно заговорила:
- Кава-ер... пойдемте... право... Ну, что там идем!.. Я вам такие штучки покажу, что все животики надорвете... идет, что ли... Ей Богу, покажу...Пойдем миенький...
Прохожий шел, не обращая на нее никакого внимания, и на его неподвижном лице, как стеклянные и не живые, блестели от луны выпуклые глаза. Сашка задом танцевала перед ним и, высоко подняв плечи, стонущим голосом, полным тупого отчаяния, задыхаясь от перехватывающего горло холода, говорила:
- Вы не смотрите, кава-ер, что я такая.. Я с те-а чистая... у меня квартира есть... неда-еко... Пойдемте, право, ну...
Луна плыла высоко над полем, и голос Сашки странно и слабо дребезжал в лунном морозном воздухе.
- Идемте, ну...- говорила Сашка, задыхаясь и спотыкаясь, но все танцуя перед ним задом: - ну, не хотите, так хоть двугривенный дайте... на х-еб... це-ыйдень не е-а... бб... да-дайте... Ну, хоть гривенник, кава ер... ми-енький, за-отой... дайте!..
Прохожий молча надвигался на нее, как будто перед ним было пустое место, и его странные, стеклянные глаза все так же мертвенно блестели при луне. У Сашки срывался голос и ресницы смерзались от слез.
- Ну, дайте, гривенник тойко... Хорошенький кава-ер... что вам стоит...
И вдруг ей пришла в голову последняя отчаянная мысль:
- Я вам что хотите сделаю... ей-Богу, такую штуку
кажу.-- ей-Богу... я затейная!.. Хотите, юбку задеру в снег сяду пять минут высижу, сами считать будете ей-Богу! За один гривенник сяду... Смеяться будете, право, кава-ер!..
Прохожий вдруг остановился. Его стеклянные глаза оживились каким-то чувством, и он засмеялся коротким и странным смехом. Сашка стояла перед ним и, приплясывая от холода, старалась тоже смеяться, не спуская глаз одновременнои с рук и с лица его.
- А хочешь я тебе вместо гривенника пятерку дам?- спросил прохожий и оглянулся.
Сашка тряслась от холода, не верила и молчала.
- Ты вот... разденься догола и стой, я тебя десять раз ударю... по полтиннику за удар, хочешь?
Он смеялся, и смех у него был дрожащий: придушенный и гадкий.
- Холодно... - жалобно сказала Сашка, и дрожь удивления, страха, голодной жадности и недоверия стала бить все ее тело нервно и судорожно.
- Мало ли чего... За то и пятерку даю, что холодно!..
- Вы больно бить будете...- пробормотала Сашка, мучительно колеблясь.
- Ну, что ж, что больно... а ты вытерпи, пятерку получишь!
Прохожий двинулся. Снег заскрипел. Сашку все сильнее и сильнее била какая-тожестокая внутренняя дрожь.
- Вы так... хоть пятачок дайте...
Прохожий пошел.
Сашка хотела схватить его за руку, но он замахнулся на нее с такой внезапной страшной злобой, остро сверкнув выпуклыми бешеными глазами, что она отскочила.
Прохожий прошел уже несколько шагов.
- Кава-ер, кава-ер!.. Ну, хорошо... кава-ер - жалобно-одиноко вскрикнула Сашка.
Прохожий остановился и обернулся. Глаза у него блестели, и лицо как будто чернело.
- Ну,- сказал он хрипло и сквозь зубы.
Сашка постояла, недоуменно и тупо улыбаясь, потом стала нерешительно расстегивать кофту мерзлыми, словно чужими пальцами и почему-то не могла отвести глаз от этого странного, страшного лица со стеклянными мертвыми глазами...
- Ну, ты... живей, а то кто подойдет! - проскрипел прохожий.
Страшный холод охватил голую Сашку со всех сторон. Дыхание захватило. Каленое железо разом прилипло ко всему телу и, казалось, стало сдирать всю оледенелую обмороженную кожу.
- Бейте скорей...- пробормотала Сашка, сама поворачиваясь к нему задом и стуча зубами.
Она стояла совсем голая, и необыкновенно странно было это голое маленькое тело на снегу, посреди лунного, морозного, ночного поля.
- Ну...- задыхающимся от какого-то страшного ощущения голосом прохрипел он.-Смотри... выдержишь- пять рублей, не выдержишь, закричишь - пошла к черту...
- Хорошо... бейте...- едва пробубнили прыгающие мерзлые губы, и все оледенелое тело Сашки билось как в судороге.
Прохожий зашел сбоку и, вдруг подняв тонкую палку, изо всей силы, с тупым и странным звуком ударил Сашку по худому, сжавшемуся заду.
Страшная режущая боль пронизала все мерзлое тело до самого мозга, и казалось, все поле, луна, прохожий и небо, весь мир, - все слилось в одно несусветное ощущение ужасающей, режущей боли.
- Аб...- сорвался с губ Сашки короткий как будто испуганный звук, и Сашка пробежала несколько шагов судорожно ухватившись обеими руками за место удара.
- Руки, руки пусти! - задыхаясь, крикнул он, бегом догоняя ее.
Сашка судорожно сжав локти, отвела руки, и второй удар мгновенно обжег ее тоже нестерпимой болью.
Она застонала и упала на четвереньки. И когда упала, со страшной быстротой, один за другим на голое тело посыпались раскаленные режущие удары и кусая снег, почти потеряв сознание, обезумевшая Сашка поползла голым животом по снегу.
- Девять! - просчитал придушенный, захлебывающийся голос, и молния обожглаголое тело с каким-то новым мокрым звуком. Что-то будто репнуло, как мороженый кочан, и брызнуло на снег.
Сашка извиваясь, как змея, перевернулась на спину, пачкая кровью снег, и впалый живот тускло заблестел при луне острыми костями бедер. И в ту же минуту какое-то невероятное, острое, жгучее железо прорезало ей левую, тупо подпрыгнувшую грудь.
- Десять! - где-то страшно далеко крикнул кто-то, и Сашка потеряла сознание. Но она сейчас же очнулась.
- Ну, вставай, стерва... получай...- хрипло говорил над нею дрожащий, захлебывающийся голос.- А то уйду... Ну?..
Луна светила высоко и ярко. Синел снег, и пусто молчало поле. Сашка, голая, не похожая на человека, шатаясь и цепляясь за землю дрожащими руками,поднялась посреди дороги, и по ее белому от луны телу быстро поползли вниз черные тонкие змейки. Она уже не ощущала холода, а только странную слабость,тошноту, мучительную дрожь и ломоту во всем теле, прорезываемом острой жгучей болью. Крепко схватившись за избитое мокрое тело, Сашка добралась до платья и долго одевалась в оледенелые тряпки, молча копошась посреди пустого лунного поля.
И только когда оделась, и темный силуэт прохожего растаял далеко в лунной дымке, разжала руку и посмотрела. Желтенький золотой искоркой блеснул на окровавленной черной ладони.
- Пять! - подумала Сашка, и вдруг чувство огромной облегчающей радости охватило ее всю. Крепко зажав золотой в руке, она бегом, на дрожащих ногах, пустилась к городу. Юбка липла сзади к чему-то мокрому и бередила горящую боль, но Сашка не обращала на это внимания, и все существо ее было переполнено светлого и поющего ощущения счастья - еды, тепла, покоя, водки!.. О том, что ее только что странно и омерзительно били, Сашка не думала.
- Еще и лучше... не холодно! - весело заметила она себе и завернула в переулок, где сразу засверкали веселые огоньки ночной чайной".

М.П. Арцыбашев. "Счастье". Прислал В.В.Владимиров19.01.2005 18:35

"Прошли мимо разрушенного домика. Сзади рассыпалась дробь срывающихся в беге ног. N рванул руку, но Анна в ужасе прижала ее к себе, и когда он с силой всё же вырвал ее, было уже поздно. Шею N обхватил железный зажим пальцев, рывок в сторону - и N повернут лицом к напавшему. Прямо в зубы ткнулся ствол парабеллума.
...Краем глаза N запечатлел матово-бледное лицо Анны, которую в тот же миг потянул в провал дома один из трех. Ломая ей руки, повалил ее на землю. К нему метнулась еще одна тень, ее N видел лишь отраженной на стене туннеля.
Сзади, в провале дома, шла борьба. Анна отчаянно сопротивлялась, ее задушенный крик прервала закрывшая рот фуражка. Большеголового, в чьих руках был N, не желавшего оставаться безучастным свидетелем насилия, как зверя, тянуло к добыче. Это, видимо, был главарь, и такое распределение ролей ему не понравилось.
...Бандит поздно понял свою ошибку, пуля впилась ему в бок, раньше, чем онподнял руку.
...Потрясенная ужасом происшедшего, Анна, поднятая N с земли, смотрела на корчащегося бандита, слабо понимая свое спасение".

Н. Островский. "Как закалялась сталь". Прислал Mr. Hyde26.01.2005 2:00

"...Философ хотел оттолкнуть ее руками, но, к удивлению, заметил, что руки его не могут приподняться, ноги не двигались; и он с ужасом увидел, что даже голос не звучал из уст его: слова без звука шевелились на губах. Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему голову, вскочила с быстротою кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих. Все это случилось так быстро, что философ едва мог опомниться и схватил обеими руками себя за колени, желая удержать ноги; но они, к величайшему изумлению его, подымались против воли и производили скачки быстрее черкесского бегуна. Когда уже минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина, а в стороне потянулся черный, как уголь, лес, тогда только сказал он сам в себе: "Эге, да это ведьма".
Обращенный месячный серп светлел на небе. Робкое полночное сияние, как сквозное покрывало, ложилось легко и дымилось на земле. Леса, луга, небо, долины - все, казалось, как будто спало с открытыми глазами. Ветер хоть бы раз вспорхнул где-нибудь. В ночной свежести было что-то влажно-теплое. Тени от дерев и кустов, как кометы, острыми клинами падали на отлогую равнину. Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине. Он чувствовал какое-то томительное, неприятное и вместе сладкое чувство, подступавшее к его сердцу. Он опустил голову вниз и видел, что трава, бывшая почти под ногами его, казалось, росла глубоко и далеко и что сверх ее находилась прозрачная, как горный ключ, вода, и трава казалась дном какого-то светлого, прозрачного до самой глубины моря; по крайней мере, он видел ясно, как он отражался в нем вместе с сидевшею на спине старухою. Он видел, как вместо месяца светило там какое-то солнце; он слышал, как голубые колокольчики, наклоняя свои головки, звенели. Он видел, как из-за осоки выплывала русалка, мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета. Она оборотилась к нему - и вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем вторгавшимися в душу, уже приближалось к нему, уже было на поверхности и, задрожа сверкающим смехом, удалялось, - и вот она опрокинулась на спину, и облачные перси ее, матовые, как фарфор, не покрытый глазурью, просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности. Вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала их. Она вся дрожит и смеется в воде...
Видит ли он это, или не видит? Наяву ли это, или снится? Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит, и вьется, и подступает, и вонзается в душу какою-то нестерпимою трелью...
"Что это?" - думал философ Хома Брут, глядя вниз, несясь во всю прыть. Пот катился с него градом. Он чувствовал бесовски сладкое чувство, он чувствовал какое-то пронзающее, какое-то томительно-страшное наслаждение. Ему часто казалось, как будто сердца уже вовсе не было у него, и он со страхом хватался за него рукою. Изнеможенный, растерянный, он начал припоминать все, какие только знал, молитвы. Он перебирал все заклятия против духов - и вдруг почувствовал какое-то освежение; чувствовал, что шаг его начинал становиться ленивее, ведьма как-то слабее держалась на спине его. Густая трава касалась его, и уже он не видел в ней ничего необыкновенного. Светлый серп светил на небе.
"Хорошо же!" - подумал про себя философ Хома и начал почти вслух произносить заклятия. Наконец с быстротою молнии выпрыгнул из-под старухи и вскочил, в свою очередь, к ней на спину. Старуха мелким, дробным шагом побежала так быстро, что всадник едва мог переводить дух свой. Земля чуть мелькала под ним. Все было ясно при месячном, хотя и неполном свете. Долины были гладки, но все от быстроты мелькало неясно и сбивчиво в его глазах. Он схватил лежавшее на дороге полено и начал им со всех сил колотить старуху. Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и угрожающи, потом становились слабее, приятнее, чище, и потом уже тихо, едва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу; и невольно мелькнула в голове мысль: точно ли это старуха? "Ох, не могу больше!" - произнесла она в изнеможении и упала на землю.
Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез.
Затрепетал, как древесный лист, Хома: жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во весь дух. Дорогой билось беспокойно его сердце, и никак не мог он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело. Он уже не хотел более идти на хутора и спешил в Киев, раздумывая всю дорогу о таком непонятном происшествии".

Н.В. Гоголь. "Вий". Прислал Mabel09.01.2005 20:05

"О господи, надо же было ей тогда запоздать и не поехать со всеми к этому своему однокурснику! Она слезла с электрички и в темноте заблудилась в сосновой роще, отыскивая эту ужасную Грибановку. Но самое чудовищное было то, что ей встретились два местных парня с велосипедами, приятели однокурсника, и, представь, со смехом и шуточками взялись проводить до той улицы, где была дача, которую она искала...
Она думала, что пришло спасение, а эти рыцари с велосипедами затащили бедную девочку в какой-то заброшенный сарай, зажали ей рот, угрожали ножом, распяли на грязной соломе... Ты можешь представить, что она вынесла, какую подлость,какую грязь! Кто-то проходил по дороге мимо, и ей удалось вырваться,закричать, исцарапать рожи этим велосипедистам, и они оставили ее...
И мерзко было потом, когда Виктория выбралась из страшного сарая, дошла до электрички. На платформе оказался постовой милиционер, и она, истерзанная, ты можешь представить, стала говорить, объяснять, что на нее напали, а он ясно видел ее разорванную кофточку и твердил одну и ту же несусветную глупость, что, мол, джинсы носите, водку пьете, потому и драки учиняете."

Ю. Бондарев. "Выбор". Прислал Mr. Hyde28.01.2005 2:51

"...потом на утреннем песке пляжа мужчина заламывал назад руки по-звериному кричащей девушке, зубами вонзаясь ей в искусанную до крови спину, а кто-то гладко-лысый, уродливо сгорбленный, тоже голый, подглядывал из-за кустов и, суча волосатыми ногами, злорадно, гадливо смеялся...".

Ю.Бондарев. "Берег". Прислал Mr. Hyde26.01.2005 23:26


(C) Составление, Mabel 2005

 

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную