eng | pyc

  

________________________________________________

Константин Сиротин (1860-1925)
ДУШНОЙ НОЧЬЮ В ТАМАНИ

Иван Ильич Преображенский, известный в литературных кругах как автор романтических поэм, уже несколько часов трясся в двуколке, с наслаждением вдыхая терпкий степной воздух.
– А что за городишко впереди? – спросил он возницу, показывая в сторону тускло мерцающих огоньков.
– Так известно что, барин. Тамань, значит...
Господи, Тамань! И надо же – ведь перечитана лермонтовская повесть не далее, как прошлой ночью, в душном и грязном номере уездной гостиницы. И удивительно свежи были в памяти перипетии печоринских похождений: встреча с восхитительной русалкой-ундиной, сообщницей честного и благородного контрабандиста Янко... Опасная прогулка с ней по бурному ночному морю... Мелькание ее русой головки над пенной волной...
Иван Ильич приказал вознице сворачивать к городку.
До вечера бродил по кособоким улочкам Тамани, находя их восхитительными. Словно след в след за Печориным ступая, невзначай достиг он берега. И испытал короткое потрясение от вдруг нахлынувшей догадки: уж не тот ли это берег? Похоже.
Над обрывом – белостенная хата под камышовой крышей, сложенная из булыжников ограда, и море все так же, как в старые добрые времена, беспокойно шевелится где-то внизу, под кручей...
Смеркалось. Он спустился к воде, двинулся вдоль берега и вдруг остолбенел. Из воды медленно выходила нагая женщина. Явление ундины казалось столь неожиданным, что он не нашелся, что предпринять. А она, приподнявшись на цыпочки, воздела руки к звездному крошеву в черном небе, закинула голову и так застыла надолго, окаченная желтоватым лунным светом. Иван Ильич, пораженный приступом столбняка, все смотрел и смотрел. На ее длинные волосы, струящиеся по узким плечам. На высокие полные груди, орошенные морской влагой. На восхитительный изгиб талии, продляющийся в крутой линии широких крепких бедер.
Наконец, сладко потянувшись, девушка наклонилась подобрать с валуна полотенце. Развернувшись к Ивану Ильичу спиной, она поставила маленькую ножку на камень и принялась энергично утирать влагу с тонкой щиколотки. Иван Ильич не в силах был пошевелиться от вдруг открывшегося его глазам зрелища... От этой округлой попки, от мягкого колыхания ее правой груди, тяжело и сочно свисавшей книзу... От возникшего в проеме чуть разошедшихся в стороны ног пушка, за которым смутно маячили мягкие створки ее раковины, походившей на толстогубый рот... И даже показалось Ивану Ильичу, что в момент какого-то плавного движения женщины рот этот слегка даже приоткрылся... Она вдруг обернулась.
– Ну что ж вы, сударь, – тихо промолвила она, не меняя позы. – Грешно за девушкой подглядывать. Полно вам хорониться. Я ведь сразу знала, что вы тут... – она вдруг звонко рассмеялась и, перекинув полотенце через плечо, двинулась к нему.
Иван же Ильич, испытывая ощущение жгучего стыда, все стоял как столб и смотрел, как мягко раскачиваются на ходу ее широкие бедра и колышутся розовые полные груди.
– Ундина... – только и смог выдохнуть он, когда она приблизилась к нему вплотную, и он ощутил солоноватый запах ее свежего после купания тела и волнующую упругость ткнувшегося ему в грудь бюста.
Мягкое давление ее тугих грудей совсем, кажется, лишило его способности что-либо соображать и уж тем более понимать смысл тех негромких реплик, которыми они, стоя друг к другу плотно прижавшись, перебросились. Она будто бы спрашивала, нравятся ли ему ее сиськи.
"Перси?" – переспрашивал он, лишь спустя время взяв в толк, о чем это она. Потом, уложив его руку на свои груди, она тихо спросила, есть ли у него деньги. И он отвечал: есть, конечно, но о чем вы, прелестное дитя, какая проза жизни, этот презренный металл... Произнося эту реплику, Иван Ильич снял зачем-то шляпу, бросил ее на камень и чуть поклонился.
Она, опустившись перед ним на колени, быстро расстегнула брюки.
Что-то в ласковых движениях ее пальцев было такое, что возбраняло ему противиться. И потому он с готовностью отдавался ее легким ласкам. Освободив его член, она чуть слышно присвистнула, поразившись его размерами. Справившись с замешательством, тряхнула головой, протянула руку, погрузив член в согнутую лодочкой ладонь, сжала его, расслабила... И опять сжала и расслабила. Запустив руку под мошонку, слегка приподняла ее, поиграла перекатывающимися под вдруг затвердевшей кожей шариками.
– Хочешь, барин, пососу? – спросила она, слегка касаясь члена кончиком языка.
И опять Иван Ильич толком не понял, о чем она говорит, он просто наслаждался: тихим плеском ленивой чавкавшей волны, накатывавшей на берег, солоноватым дыханием моря, мягкостью ее губ, блуждавших по его наливавшемуся члену.
Откинув ее упавшие на лицо волосы, Иван Ильич отклонился вбок.
Теперь ему все было видно: ее настолько широко распахнувшийся рот, что в щеках обозначились впадины. И как бы выворачивающиеся наизнанку губы, наплывающие на большую головку члена и поглощающие его – затем, чтобы через какое-то время отхлынуть, а потом опять наплыть...
Где-то высоко, за кромкой обрывистого берега, в темных зарослях кустарника, вдруг пронзительно вскрикнула какая-то ночная птица. Дернувшись в испуге, Иван Ильич ненароком так сильно двинул бедра вперед, что носик девушки уперся ему в живот.
– А ты, барин, силен, как я погляжу, – прошептала она, утирая рот тыльной стороной ладони. – Я такой елды еще в жизни не видала. Как у жеребца, право слово...
Он не вполне уразумел, о чем это она толкует, – елда. Видно, какое-то татарское словцо, которых масса вертится на языке у жителей Крыма, да и у здешних, наверное, тоже. Она крепко держала в руке его член, и потому Иван Ильич наконец сообразил, что разумеет она скорее всего то, что он привык именовать звучным понятием фаллос.
Девушка плавно опустилась на землю, увлекая Ивана Ильича за собой, легла на спину, развела согнутые в коленях ноги, и он опять увидел то, что заметил чуть раньше, когда она вытирала ногу полотенцем, – эти восхитительно мягкие губки... Не в силах противиться желанию, он коснулся их пальцами, раздвинул, а потом, прислонясь щекою к ее колену, все смотрел и смотрел на открывшийся вход в ее лоно. И чем дольше он смотрел, тем более представлялось ему, что, следуя по нити своего взгляда, он замер в преддверии сказочной пещеры, поросшей у входа низко стелящимся кустарником, черным и бархатным на ощупь.
Вход туда был страшно узок, но розовая щель воображаемого провала неудержимо манила его. И он наконец решился войти...
Мягко раздвигая руками податливые стены потайного хода, Иван Ильич ощущал ладонями их теплую, слегка скользкую влагу, видел причудливые рельефы свода и стен, пульсирующие ткани какого-то грота... И вдруг понял, что в нежной этой пещере вовсе нет дна, а накрывает ее сверху нечто подобное пологу черного неба, припудренного звездной пылью.
И показалось в этот момент Ивану Ильичу, что он ненароком открыл сокровенную, никому доселе не ведомую, природу женщины... Человек не в меру восторженный, он не мог в этот момент взглянуть на себя со стороны и увидеть: вот молодой симпатичный юноша стоит на коленях меж разваленных в стороны ног женщины и медленно-медленно проникает пальцами в ее влагалище.
– Экий вы, сударь, все-таки нахальник! – тихо рассмеялась девушка, привлекая его к себе. Она подсунула под его живот руку, нащупала член и направила.
Ивану Ильичу почудилось, что он весь вдруг ухнул в какую-то теплую и влажную бездну. А она уже извивалась под ним, подкидывая бедра и понуждая его налившийся горячей силой член скользить в глубинах бездны и осязать все ее мягкие рельефы... Она в ответ урчала, точно сытая кошка. И в ушах медленно возникал какой-то неясный гул. То ли это шумел ленивый прибой, то ли начинала нарастать, мощно раскачиваясь, какая-то жаркая волна внутри его. И вот волна сокрушительно рванулась наружу, вплескиваясь в томно постанывающую русалку, а за первым шквальным ударом последовал второй, третий... А с четвертым Иван Ильич и вовсе перестал ощущать себя, погрузившись в сладкую истому.
Очнулся он оттого, что в бедро уперся острый камень. Иван Ильич приподнял тяжелые веки. Он лежал на боку. Его член покоился в ее руке. И на кончике его тускло поблескивала мутноватая капелька. Она вывернула лицо и кончиком острого язычка слизнула ее. Иван Ильич, преисполнившись нежности, погладил ее обмякшие груди и тихо спросил:
– Ну, разбойница, где ж твой сподельник по контрабандному промыслу Янко? Уже ведет свой мятежный челн к нашему брегу?..
– Янко? – вздрогнула она, непривычно нагрузив ударением последний слог имени. – Так вы его знаете, сударь?
– Сыщется ли в наших пределах культурный человек, не читавший про него? – изумился Иван Ильич. Дотянувшись до своего дорожного сюртука, он вынул из кармана томик Лермонтова. – Держи, ундина. Это мой тебе подарок... И что ж мы с тобой теперь? – он кивнул в сторону ялика, приткнутого к берегу неподалеку. – Пора нам плыть...
– Затейник же вы, сударь! – усмехнулась девушка, поднимаясь. – Ну, да воля ваша.
Спустя минуту она уже сидела за веслами, гребя в море. Вскочила она в ялик совершенно нагой, сидела, широко расставив ноги, упертые ступнями в выступающие ребра днища. А Иван Ильич, сидя на кормовой лавке, опять глаз не мог оторвать от широкого распаха ее ног, в вершине которого призывно темнело устье ее влагалища... Порывисто вскочив с места, он коснулся его. Гладил, то раздвигая его теплые губки, то отстраняя руку.
Бросив весла, девушка перебралась на нос лодки, встала коленями на узкую лавку, уперлась руками в борта, оттопырив свой круглый задик, и, глянув на Ивана Ильича через плечо, повторила:
– Уж вы и затейник!
Он метнулся к ней, едва не опрокинув лодку, опустил руки на ее бедра, двинул член меж ее ног, вошел медленным и продленным толчком и на этот раз не торопил ту волну, что выплеснулась из него там, на берегу. Он плавно накатывал на девушку, и в моменты соприкосновения с ее попкой возникал слабый чавкающий звук, принятый Иваном Ильичом за плеск бьющейся в борт волны.
Девушка стонала и билась под ним, ее голос сливался с шумом моря, и сколько продолжалось это их колыхание среди волн, никто не знал. Однако в критический момент в памяти Ивана Ильича вдруг всплыли знакомые лермонтовские строки: "Минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой – за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно бросил ее в волны".
Все так и было... С той лишь разницей, что, когда девушка опрокинулась за борт, Иван Ильич все еще стоял на коленях, недоуменно взирая на свой взметнувшийся вверх фаллос, из которого мощно рванулся на волю бурный фонтан семени.
Иван Ильич о судьбе ундины не тревожился: ему, как и множеству прочих культурных людей, твердо было известно – она, несомненно, выплывет. Потому он направил лодку к берегу, взобрался по обрыву наверх, толкнул дверь в хату – она оказалась незапертой – лег на лавку и тут же забылся сном.
Пробудила его смутная тревога. Он открыл глаза – за столом сидел какой-то низкорослый господин с поросячьими глазками. Господин усмехнулся:
– С пробуждением! Вы, милостивый государь, видно, заплутали тут. Ничего, отдыхайте на здоровье. Да, кстати... Не встречалась ли вам тут некая дамочка с длинными волосами? Что изволите говорить? Ундина? Хм... Вообще-то звать ее Сонька. Она уличная. Рубль за любовь берет... У меня нынче с ней встреча в этой халупке была назначена, да вот на службе задержался. Я ведь, сударь, по тайно сыскному департаменту служу, за ссыльными доглядываю... Ах да, забыл представиться. Янко Игнатий Прокопьевич...
Иван Ильич, словно пораженный ударом грома, с минуту сидел, глядя в грязный пол халупы. С трудом поднялся и, пошатываясь, ничего перед собой не видя, вышел. Побрел куда-то кривой, окрасившейся рассветным розовым цветом, улочкой.
Через месяц он сидел в зале ресторана "Прага" в Москве. Заказал себе обильный обед, ел не спеша, как подобает истинному гурману. Потом попросил полового принести шампанского. Пил его с истинным наслаждением – сделав глоток, отводил руку и подолгу любовался движением роящихся в бокале пузырьков. Затем перешел к кофе – под него выпил шартрезу изрядно... Покончив с трапезой, закурил сигару. Курил, откинувшись на спинку стула, наблюдая за игрой света в хрустальных люстрах под потолком. Думал. Завтра он призван к следователю на допрос...
Наутро тело несчастной Соньки прибило к берегу. На камнях нашли ее одежду и широкополую шляпу. В лодке остались следы его семени. Возница опознал его шляпу. Янко опознал его самого... Иван Ильич вдруг расхохотался столь громко, что все в зале ресторана обратили свое внимание к нему.
– Эх, господа, господа... – произнес он, поднимаясь. – До чего ж измельчала российская жизнь! Именем благородного контрабандиста называет себя грязный доносчик... Прекрасная русалка оказалась рублевой шлюхой. А поэт сделался тривиальным душегубом!
С этими словами он вынул из кармана револьвер, приставил дуло к виску и нажал на курок...

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную