eng | pyc

  

________________________________________________

Шерри
КОНВЕЙЕР

Выписка из инструкции по эксплуатации:
Биомеханическое конвейерное устройство «Дхош-Гзырт» предназначено для проведения процедуры гзырт-ахург и подготовительных к ней операций.
Процедура производится над живой половозрелой самкой биологического вида хырх-луфф-ыр (двуножка голая говорящая).
На участке № 1 конвейерного устройства двуножка подвергается очистке от внешних покровов искусственного происхождения.
На участке № 2 двуножка получает инъекцию препарата «Ффрыг-10» для подготовки организма к последующей обработке.
На участке № 3 осуществляется первый этап биометрии. Записанные данные перемещаются далее вместе с двуножкой.
На участке № 4 производится кормление питательной смесью «Пхраг» для достижения максимальной эффективности процедуры гзырт-ахург.
На участке № 5 производится гигиеническая обработка.
На участке № 6 осуществляется второй этап биометрии. Данные биометрии заносятся в базу генетической информации.
На участке № 7 двуножка подвергается процедуре гзырт-ахург.

Мне было страшно. Страшно как никогда в жизни. Я не знала, где нахожусь. Я не помнила, как попала в это жуткое место...
Я напрягла память, пытаясь что-то восстановить... но в самом последнем воспоминании я шла по набережной в легком белом сарафане, счастливая от солнца, свободы, морского воздуха... А после царила глухая пустота.
Сейчас на мне был тот самый сарафан. Но я стояла босая на металлической решетчатой ленте, похожей на эскалатор в метро. Мои ноги были расставлены шире плеч. Металлические браслеты охватывали мои щиколотки и крепились цепями к скобам в эскалаторной ленте. Цепи были короткие, и я едва могла переступать на месте.
Руки были тоже закованы, вздернуты вверх, разведены и прикреплены к чему-то над головой – но я не видела к чему. Я не могла посмотреть наверх. Шею холодил металл широкого ошейника, и он заставлял меня держать голову наклоненной. Ошейник жестко подпирал голову, так что я едва могла ее повернуть, и совсем не могла поднять.
Я могла смотреть только вниз, и видела собственную грудь – она судорожно вздрагивала в декольте в такт моему нервному дыханию. Видела напряженно расставленные ноги, туго обтянутые сарафаном на бедрах и голые ниже колен. Прикованные босые ступни. Уходящую вперед ленту конвейера (я вспомнила, как это называется: не эскалатор, а конвейер). Немного бетонного пола вокруг. И, подняв голову так высоко, как только позволял ошейник – я видела спину девушки впереди меня.
Она стояла метрах в десяти, точно так же прикованная в форме буквы Х – молодая, очень стройная блондинка. Ее, похоже, вытащили прямо из постели. На блондинке была только дорогая ночная рубашка, шелковая и короткая – кружевной подол еле прикрывал зад. Одну из ляжек перечеркивала косая красная линия.
– Эй! – несмело окликнула я блондинку... и тотчас же за моей спиной что-то свистнуло. Я вскрикнула, когда мою ногу ниже колена сильно хлестнуло что-то гибкое, тонкое, протяжное... и взвыла, когда место удара вспыхнуло обжигающей болью.
Понятно. Нам нельзя разговаривать. За попытку – удар. Как видно, блондинка узнала это раньше меня... Но куда, в какое место я попала? В тюрьму, концлагерь, приют богатых садистов, секретный институт для опытов над людьми?..
Конвейер тронулся.
Над головой и под ногами завыли, заскрежетали механизмы, залязгали цепи. Меня резко качнуло и повлекло вперед. Я увидела, как слева и справа проплывают написанные на полу вдоль конвейера надписи: слева – какими-то иероглифами, а справа – по-нашему: «Участок об...» – вот и все, что вместилось в моё поле зрения. Конвейер встал, машины затихли.
– Эй! – услышала я тихий оклик позади. – Девушка в белом сарафа... – донесся свист, щелчок, болезненно-удивленный вскрик... и та, что следовала за мной, захлопнула рот. Она тоже усвоила урок с первого удара.
Но я смотрела на блондинку на «Участке об...». Рядом с ней появился немолодой мужчина в синем рабочем комбинезоне. Меня так и подмывало что-то крикнуть, спросить, но я молчала. Моя икра еще помнила удар. Нельзя. Держа язык за зубами (и стараясь этими зубами не стучать), я во все глаза смотрела на блондинку и рабочего. Это мое будущее, – понимала я. То, что он сейчас сделает с ней – следующей испытаю я.
В руке рабочего появились большие портняжные ножницы. Быстро и уверенно – чик, чик – он разрезал бретельки блондинкиной ночнушки и легко сдернул ее вниз, на бедра. Теперь я видела спину девушки, по которой струился пот, и оголенные, стиснутые, напряженные ягодицы. Еще несколько взмахов ножниц, и рабочий раскроил ночнушку спереди. Скованные руки и ноги больше не мешали снять ночнушку и отбросить куда-то в сторону. Каких-то пять секунд работы ножницами – и блондинка совершенно обнажена. Она вздрагивала всем своим великолепным телом и, кажется, молча всхлипывала. Конвейер тронулся. Теперь раздевание предстояло мне.
С каждой секундой металлическая лента приближала меня к рабочему и его ножницам. Я уже могла прочитать надпись целиком: «Участок обнажения». Взгляд рабочего из-под очков был совершенно безразличен. Конвейер встал. Рабочий поднял ножницы. Я зачем-то зажмурилась, как будто это могло меня от него спрятать. Ощутила ледяное прикосновение ножниц к плечу, когда он просунул лезвие под бретельку сарафана. Чик. Сарафан сполз с левого плеча. Чик. Сполз с правого. Рабочий растянул его и одним взмахом распорол, как ножом, спереди по всей длине. Теперь это был просто кусок ткани, он ни на чем не держался и ничего не прикрывал. Рабочий отбросил его. Я стояла перед ним в одном нижнем белье, внутренне сжавшись, вздрагивая от страха, холода, стыда... и предчувствия еще большего унижения.
Прикосновение лезвия к спине, чик... и мой лифчик расстегнут. К плечам, чик, чик... и уже ничего не мешает его снять. Рабочий привычным движением отшвырнул лифчик... и вот я стою перед ним с голыми грудями, и воздух холодит открытые взору соски. Моя грудь всегда притягивала восхищенное мужское внимание... вот и этот рабочий задержал взгляд... Значит, в нем осталось что-то человеческое? На миг возникла безумная надежда соблазнить его, задобрить, вымолить освобождение... Подавив в себе стыд, я выгнула спину, насколько позволяли оковы... Призывно выпятила грудь, вильнула, поколыхала...
В воздухе свистнуло, и по моим оголенным ляжкам сухим огнем полоснул удар. Я вскрикнула – и сейчас же выпрямилась. Все, все, я поняла! Буду стоять прямо, никаких фокусов! Рабочий не обратил никакого внимания на мой провалившийся маневр. Я ощутила прилив безумного стыда за эту позорную попытку продать себя – жалкую попытку, тут же разоблаченную и наказанную... Ножницы дважды щелкнули на бедрах, разрезая трусики, и рабочий безразлично отбросил их, обнажив меня до конца. Вот у меня и не осталось тайн. Я не выдержала унижения и всхлипнула. Удара не последовало... Значит, плакать разрешено. Конвейер поехал дальше, овевая ветром мою обнаженную грудь и открытый пах.
Только сейчас я вспомнила про блондинку. Поглощенная тем, как обнажали меня, я не смотрела, что происходит с ней на следующем участке. Что ж, придется выяснять на своей шкуре. Я постаралась взять себя в руки, проморгалась от слез... И прочитала следующую надпись: «Участок инъекции».
Инъекции? Вот тут меня по-настоящему пробрало холодом. Господи, это еще что? Мне введут наркотик? Какую-нибудь экспериментальную научную дрянь? Конвейер остановил меня около второго рабочего. С привычным безразличием оглядев меня, голую и дрожащую, с неприлично расставленными ногами, он поднял шприц. Я вся напряглась. Мне так мучительно хотелось закрыться... Куда, куда он уколет?.. Рабочий нагнулся к моему животу, внимательно посмотрел между ног. С содроганием я почувствовала, как его пальцы в резиновых перчатках касаются меня в паху, раздвигают какие-то складки... И закричала от укола в самую промежность – болезненного, как осиный укус. Боже, зачем так больно, и в такое нежное место! Рабочий не обращал на мои крики внимания. Он прижал ватку к месту укола и держал, пока я стонала от боли, постепенно переходящей в жжение и зуд.
Потом он отбросил ватку, и конвейер двинулся. Я почувствовала слабое облегчение... но что ждало меня впереди? И что в конце?.. Нет, думать об этом было совсем страшно. Конечно, я опять забыла посмотреть, что сделали с блондинкой. Она уже отъехала с участка, и я только видела, что у нее между ног болтается какая-то бирка... «Участок обмера», прочла я. Конвейер встал.
Здесь оказалось двое рабочих – один с блокнотом, другой с рулеткой. При виде их во мне вдруг снова проснулась стыдливость... С чего бы это? При инъекции я не чувствовала такого стыда – потому ли, что была слишком напугана? Или потому что там был один мужчина – а обнажаться перед одним совсем не то же, что перед двумя? Как бы то ни было, мне мучительно хотелось провалиться сквозь конвейер, пока рабочий деловито обмерял меня рулеткой и диктовал цифры. Рост, обхват головы, длина ноги... Это было унизительно... но в общем-то ничего страшного не происходило.
Между тем жжение от укола становилось слабее, зато распространялось все шире. Оно уже захватило все укромные места между ног, так непристойно раскрытые. Оно разливалось внутри меня каким-то сладким жаром... Замерщик охватил рулеткой мой таз, стянул... и я с ужасом почувствовала, что возбуждаюсь от его прикосновений к бедрам и ягодицам. Не может быть! Только не это! Я приказала себе сейчас же остыть – но тело не слушалось. Возбуждение еще усилилось, когда замерщик охватил рулеткой мою грудь и скользнул рукой по соскам. Я украдкой глянула на них. Да, отчетливо напряглись и покраснели... от первого мужского прикосновения!.. И рабочие это видят, и я ничем не могу прикрыть свой позор! Боже, какой стыд! Я подняла глаза – лишь бы не встретить их взглядов, лишь бы не прочесть в них презрительных усмешек... и увидела, что делают впереди с блондинкой.
У меня вырвался стон ужаса.
Из механизма над ней торчало что-то вроде гибкой розги, и этот механизм быстро и безжалостно хлестал ее красивый зад. Удар, удар... Розга со свистом впечатывалась в попу, которая каждый раз так и подпрыгивала, так и ходила ходуном... Уже весь зад был исполосован алыми рубцами, но несчастную все секли и секли, а она только издавала слабые стоны и почему-то ритмично двигала головой взад-вперед... Это что, «участок порки»? И теперь так же обработают меня? О нет!.. Но замерщики еще со мной не закончили.
Тот, что писал мои данные в блокнот, вырвал листок и запечатал в прозрачный конверт на цепочке. Вот она, такая же бирка, что болталась у блондинки между ног... Но как они собираются ее закрепить на мне? Я узнала это немедленно.
Рабочий достал из ящика что-то черное, упругое, лоснящееся, похожее формой на пулю или снаряд, а размером – на небольшой огурец. Он прикрепил цепочку с биркой к заднему концу этого снаряда – широкому и плоскому. Другой рабочий крепко взялся за мои ягодицы, раздвинул... Нет, нет, не туда! – пришла я в ужас. Этот снаряд... он же толстый... я не хочу!... Меня туда никто! меня никогда!.. В панике я почувствовала, как скользкий от смазки снаряд острым концом касается моего сжавшегося ануса... Как конец проникает в колечко, заставляя его раскрыться... и как рабочий одним сильным нажимом втискивает снаряд на всю глубину, так резко, так грубо! Я завизжала... но было даже не столько больно, сколько страшно, неприятно, унизительно... Хорошо смазанный снаряд вошел довольно легко. Мой сфинктер, так жестоко растянутый, с чмокающим звуком опять сомкнулся на холодной цепочке... Задний проход проглотил снаряд, и теперь тот не мог сам выйти наружу плоским тупым концом. Бирка была надежно закреплена. Конвейер поехал.
Теперь снаряд плотно и тяжело сидел в моей попе, бирка болталась между ног и щекотала ляжки, а от ее болтаний цепочка ритмично подергивалась в моем сфинктере, дразня его воспаленные складочки, не давая забыть о себе... Но больше всего я страдала от внутреннего давления чужеродного, лишнего тела... От снаряда чисто рефлекторно хотелось избавиться – как от кала – натужиться и извергнуть из себя... Мышцы ануса непроизвольно, бессильно сокращались... Но я не могла – тупой конец не проходил через сфинктер... а если бы и могла – конечно, не посмела бы без разрешения.
Я въехала на тот страшный участок, где пороли блондинку.
Его название выглядело невинно: «Участок кормления». Кормления, а не порки! Может, порка необязательна? Может, блондинка как-то особо провинилась? Может, меня пронесет? Конвейер встал. Перед моим лицом торчал кран, а с него свисал склизкий мешочек – точь-в-точь использованный презерватив, но гораздо длиннее... Рабочий открыл кран, и мешочек медленно набух внутри чем-то белым и вязким, раздулся, выпрямился. Теперь он стал похож на колбаску... или на очень большой... Нет, не думать об этом!.. Из дырочки на конце выдавилась и повисла вязкая белая капля...
– Сосать, – лаконично приказал рабочий.
Я беспрекословно подхватила губами эту гадкую... соску?.. назовем ее соской. Взяла в рот самый кончик, сдавила губами... И на язык мне выползло с чайную ложечку чего-то невыразимо мерзкого. Оно было как рыбий жир, но густое, кашеобразное... Я невольно отдернулась, выпустила изо рта соску, выплюнула эту гадость... И немедленно была наказана хлестким ударом по заду. Рубец полыхнул огнем, я вскрикнула во весь голос... И пропустила второй обжигающий удар! Все-все, я поняла, хватит! Я немедленно поймала соску губами, слегка погрузила в рот, выдавила в себя комочек гнусной каши, как можно быстрее проглотила, чтобы не успеть почувствовать вкус...
И получила третий удар! За что?! Почему?!
– Больше брать! – прикрикнул рабочий.
Все, я поняла, поняла... Я торопливо подала голову вперед, забирая губами в рот побольше соски... Когда она уперлась в язык, меня чуть не вырвало... Я выжала в себя такую порцию этой мерзотины, что она наполнила весь рот... я не смогла проглотить все в один глоток... и меня хлестнули опять! Опять! За что?! Этого тоже мало? Но если засунуть еще глубже, я просто захлебнусь... я не вмещу больше, давайте я лучше буду сосать помалу, но быстрее, а? Я заторопилась... я ускорила темп... но удары не прекратились! Я сосала и глотала так быстро, как только могла, каждым глотком я давилась, еле сдерживала тошноту... Но эта жижа такая густая и вязкая, ее невозможно пить как жидкость!.. Я не могла сосать так быстро и так много, как они хотели... и меня за это непрерывно, больно, часто секли! Удар, удар, удар! О-о, пожалейте! Ведь я стараюсь, но не могу, поймите, физически не могу! По моим щекам лились слезы... я потеряла счет своим причмокиваниям, глоткам и ударам... но, наконец, это кончилось. Рабочий закрыл кран, разжал мои стиснутые судорогой зубы, извлек опустевшую соску, и конвейер тронулся.
Жестоко и несправедливо наказанный зад пылал так, будто с него содрали кожу... Раньше я даже не могла представить, что простая порка – это так больно... Я плакала от боли, обиды и унижения, я вся тряслась... Рот был до сих пор осквернен тошнотворной кашей... Но я чувствовала невыразимое облегчение! Я была так счастлива от того, что меня больше не секли!.. Что я больше не должна ничего сосать!.. Как мало надо для счастья! Если бы еще вынуть этот снаряд, что распирает меня изнутри и все просится, просится наружу...
Разумеется, я и думать забыла о блондинке, пока меня подвергали кормлению и наказанию. Я подняла взгляд. Блондинка с исполосованным красными рубцами задом покидала следующий участок мокрая с головы до ног. Зачем-то она конвульсивно подергивала бедрами, будто пыталась их свести и не могла... «Участок мойки» – так гласила надпись. Конвейер встал.
Рабочий здесь носил не спецовку, а мокрый прорезиненный фартук, под которым был... совсем голым! Вот это да! Удивительно, но что-то во мне взволновалось... Рабочий отвернул кран. Сверху полилось что-то густое и холодное... опять эта жижа?! Нет, всего лишь жидкое мыло. Я зажмурила глаза и почувствовала с каким-то странным трепетом, как мое тело покрывается мылом, а рабочий размазывает его рукой в мочалке-рукавице...
Рукавица была раздражающе шершавой, а его движения небрежными. Он будто мыл машину. Ему было все равно, какую часть тела намыливать отработанным круговым движением – волосы, лицо, шею, грудь, живот... Я застонала от боли, когда мочалка все с той же равнодушной грубостью стала тереть мою только что высеченную попу... О, нет, пожалуйста!.. но, к счастью, это длилось недолго. Мочалка намылила мой зад, спустилась ниже затычки и заходила туда-сюда между ног. И мое тело с готовностью откликнулось!.. Не может быть! После всей этой боли и унижений – возбуждение снова проснулось! Что со мной сделала проклятая инъекция? Значит, стоит мужчине разок потрогать меня между ног – и я уже хочу?.. Мне казалось, что рабочий мылит эти предательские места особенно долго и тщательно... но, наконец, он оставил мой пах в покое и принялся за ноги. Когда я оказалась намылена с головы до пят, сверху ударила струя теплой воды. Рабочий начал смывать с меня мыло – теперь уже не мочалкой, а голой рукой.
Да, так было гораздо приятнее... Его жесткая ладонь прошлась по моему лицу, шее, спустилась ниже... Огладила под струей мои скользкие намыленные груди – левую, правую... Я почувствовала, как они сладко напрягаются под его рукой... Он опустил шланг ниже, обмыл живот... еще ниже... Все мое тело уже томилось и жаждало... Он направил шланг мне между ног – и, как ни в чем не бывало, стал подмывать... Грубые мужские пальцы беззастенчиво терли мои самые потаенные и чувствительные складочки... Я еле сдерживала стоны. Еще немного, и я... Отвлечься! Отвлечься! Еще не хватало кончить под его рукой! Я подняла голову на блондинку...
О нет! Зачем я это увидела? Неужели и со мной будут делать такое? Двое рабочих держали ее, и один, зажав что-то в кулаке, ритмично двигал этим у нее в попе... Я закрыла глаза, лишь бы не видеть, лишь бы не думать... Наконец, мойщик закончил со мной. Конвейер тронулся, и я оказалась на следующем участке.
На «Участке ощупывания».
Двое стройных, мускулистых молодых парней поджидали меня... Я чувствовала, как от одного их вида, от одного слова «ощупывание», от воспоминания о том, как они только что отделывали блондинку, всё жарче и томительнее становится у меня между ног... Конвейер остановился. Я стояла между двумя мужчинами мокрая, раскрасневшаяся, заведенная... И ощупывание началось.
Первым же делом рабочие по-хозяйски облапили мою разгоряченную грудь, каждый со своей стороны. Никаких поглаживаний. Они действовали грубо и деловито как мясники. Стиснули мои грудки до боли, помяли, скрутили... Отпустили и резко шлепнули, заставив их подпрыгнуть, взволноваться, заходить ходуном...
– Упругость два с половиной, гладкость один, – услышала я как сквозь туман...
Жар бежал по моему телу... Я протяжно застонала, когда их пальцы одновременно вытянули, покрутили, потеребили мои набухшие соски...
– Возбудимость три и шесть.
Не оставляя в покое груди, они взялись другими руками за мои поротые, измученные ягодицы... Нет, только не там!.. как больно!.. пожалуйста, нет!.. Но им было плевать на мои беззвучные мольбы. Мою несчастную попу с беспощадной силой мяли, месили, тискали, щипали там и сям... Нет, нет, только не шлепать!.. Но звонкие, крепкие шлепки посыпались один за другим... Рабочие будто соревновались, кто ударит сочнее и хлестче, кто заставит мои исполосованные полушария дольше колыхаться, а меня – отчаяннее стонать... Я кусала губы от боли, но даже боль не могла погасить растущего во мне жара и вожделения...
– Упругость два и восемь, гладкость один.
Наконец-то они дали пощаду моей попе... но нет... Они еще и не начинали!.. Слаженным движением они раздвинули мне ягодицы. Кто-то потянул за цепочку бирки... О нет, сейчас снаряд выйдет широким, плоским концом... не так резко, умоляю! О, как он давит! сейчас он меня порвет! Боже, вот это настоящая боль!.. а-а!.. Мой нестерпимо растянутый сфинктер, наконец, сдался и выпустил снаряд... О-о... какое облегчение, какое наслаждение! Теперь он выйдет весь как по маслу... Мой задний проход освобождается, облегчается... да-а, как хорошо!... Рабочий вытянул снаряд почти целиком... И опять нажал, и опять вдавил до самого конца! О, зачем же так издеваться!? Пожалуйста... это был последний раз и все, да?.. Но рабочий снова потянул за цепь, снова с силой продрал этот ужасный тупой конец сквозь мое измученное колечко... Снаряд выскользнул, заставив меня замычать от облегчения... и опять безжалостно вторгся... И опять и опять... и все быстрее входил и выходил, не давая опомниться и отделить наслаждение от боли... Меня трясло, мои стоны перешел в крик...
«Господи, меня же просто трахают в попу», – мелькнула мысль...
– Возбудимость три и девять.
Снаряд вышел. Они перестали терзать меня... Я боялась верить, что это кончилось. Колени дрожали крупной дрожью и подгибались... Высеченная, изнасилованная попа так болела снаружи и внутри... но я чувствовала, как мое еще нетронутое лоно сочится влагой, пылает, жаждет вторжения... Да нет, хотя бы прикосновения!.. Потрогайте меня теперь спереди... ну, пожалуйста! Измерьте возбудимость в последнем оставшемся месте... и я кончу так, как не кончала еще никогда...
Но меня отпустили. Конвейер тронулся.
Я пришла в себя. Я задыхалась и горела как в лихорадке. Мне хотелось плакать от боли, унижения и стыда... и от дикого неутоленного желания... Меня только что жестоко отымели в зад, там все ломилось от боли... но мне хотелось еще!.. Голова была в таком тумане, что я не сразу сообразила: кое-что изменилось.
Блондинки впереди не было. Ее сняли с конвейера.
Участок, на который я въехала, был последним.
«Участок осеменения» – назывался он.
Здесь меня ждали двое... рослые, здоровые мужики, голые по пояс... все блестящие от пота, в буграх мускулов, со зверскими лицами насильников... Когда они отцепляли мои руки от перекладины, каждое прикосновение их грубых мозолистых рук вызывало водопад мурашек по коже... Мне отцепили и позволили опустить руки, и только тут я поняла, как руки устали и затекли... Но никто не собирался давать мне отдых.
– Раком! – приказали мне.
Я беспрекословно опустилась на колени и оперлась на локти. Но эта поза была еще недостаточно унизительна... Рабочий наступил мне ногой на спину, как охотник на поверженную добычу, и надавил... Мне пришлось вытянуть руки вперед, как в исступленной молитве... Теперь я почти лежала на ленте грудью, но стояла коленями – распростертая ниц, с прогнутой спиной и высоко поднятым, выпяченным, растопыренным задом... Мне снова закрепили запястья. Снова прикосновения их рук... Да когда же вы меня, наконец!.. Распаленная до предела, до дрожи, я уже изнемогала от предвкушения того, что они сделают со мной. Кажется, я непроизвольно и призывно повиливала тазом... Участок осеменения... о да! осемените меня, трахните, выебите!.. скорее!.. чего вы ждете?
Я вдруг на миг увидела себя их глазами. Очередная, может, пятидесятая за день, заготовка на конвейере... Такая же, как все, голая, выпоротая, изнасилованная, принудительно возбужденная... Я представила, каким профессионально-оценивающим взглядом они разглядывают мою щель между раздвинутыми бедрами – воспаленно-красную, влажную, набухшую... так послушно подставленную... уже совершенно готовую впустить и принять... Да когда же, когда?.. Я увидела в руке рабочего шланг с толстой, блестящий от смазки резиновой насадкой. Он зашел мне за спину, наклонился... Да, давай, сделай это, вонзи в меня! В непроизвольном порыве я подалась к нему задом и застонала от желания... Возьми меня, отдери, уеби этой штукой, вгони в мою пизду!.. только скорей!
И тут мой блуждающий взгляд упал на стеклянную банку, из которой выходил шланг.
Там было... нечто... Не знаю что. Но явно не сперма... Не человеческая сперма.
Какое-то желе, ядовито-зеленое... пузырчатое... и живое. Живое! Оно шевелилось, будто куча слипшихся медуз... Господи! Они введут ЭТО в меня! в мою матку!.. Нет, нет, нет! Это было чересчур. Ужас перед ЭТИМ заставил меня забыть даже о страхе наказания... Я рванулась, визжа во весь голос... но я была скована... и рабочий железной хваткой схватил меня за бока, не давая шевельнуться ни на сантиметр.
И тогда я почувствовала, как мужская рука бесцеремонно раздвигает мои до сих пор набухшие, скользкие от влаги губки... о да-а-а!.. Вводит толстый твердый наконечник... И властно, с нажимом вгоняет... вдавливает в тесную пылающую покорную мякоть... в мою пизду... распирая, пронзая, овладевая!.. О, как сладко! о-о, как сладко!.. еби же меня, еби!.. Но ЭТО зеленое и страшное, о нет, нет, нет!.. В последний раз, уже почти не владея собой, я дернулась, чтобы сорваться со шланга... бесполезно. Рабочий на что-то нажал, и ЭТО судорожным толчком исторглось в меня.
Все мое существо сотряс небывалой мощи оргазм... я будто взорвалась...
Я проснулась.
Сердце бешено колотилось. Я была вся в поту. Я лежала в постели у себя в номере. Между ног было мокро, но не от пота.
Боже, какой кошмар... Какой чудовищно яркий кошмар.
Мало-помалу успокаиваясь и приходя в себя, я вспоминала...
Я на набережной... Морской бриз раздувает белый сарафан... Скамейка... Знакомство... Как же его звали, такого обаятельного, но странноватого немолодого мужчину? И как он выглядел? Удивительно – я совершенно не могла вспомнить...
Но зато помнила, как занимательно он рассказывал о каких-то звездах... древних существах... тайных культах... помнила, как вела его к себе... как раздевалась перед ним... Я не хотела без презерватива, но он так умел уговаривать... и настаивать!.. Долгий, великолепный секс... Сон в его объятиях...
И вот он исчез, и я проснулась одна. И я помню весь этот вечер с ним так смутно, так слабо... как будто это было в далеком детстве или во сне...
Но только не в ЭТОМ сне, таком ужасающе правдоподобном! Таком правдоподобном, что мой зад до сих пор горит адским пламенем...
Я зажгла ночник и осмотрела себя, чувствуя нарастающий ужас. Попа исполосована свежими рубцами... Осторожно коснулась ануса – он распух и болел... Так это все-таки было на самом деле? Но как?! Или я все еще сплю, и мне снится мой гостиничный номер, и кошмар продолжается?.. Я пошла в ванную и подмылась, боясь увидеть то, что из меня вытечет... Вроде бы ничего особенного... Или все-таки с легким зеленоватым оттенком? Или это был лишь каприз тусклого освещения?.. В конце концов, что явь, а что сон?
Я промучилась до утра, не в силах решить эту загадку. В конце концов, я заставила себя обо всем забыть. Мне казалось, что я смогу просто выкинуть из головы этот обернувшийся кошмаром курортный роман и жить дальше...

Но я ошиблась.
Кошмар напомнил о себе через две недели. Когда у меня не наступили месячные.

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную