eng | pyc

  

________________________________________________

Ольга
ЗОЯ

Зоя, симпатичная московская девушка, еще совсем недавно школьница, когда будущее представлялось ей прекрасным и счастливым, пребывала в растерянности. Многие ее родственники и знакомые оказались врагами народа и были арестованы. Ей уже неоднократно приходилось писать какие-то объяснительные письма, заявления, и она чувствовала, что вскоре тоже может быть арестована, хотя никакой вины за собой не чувствовала. Действительно, что ей, комсомолке, школьной активистке можно было поставить в вину? Несколько прогулянных весной уроков? Поповскую фамилию, производную от Косьмы и Демиана? Дядю, который как будто бы готовил какой-то заговор, и у которого она любила бывать на даче? Но по вопросам, задаваемым следователем, к которому ее вызвали после ареста дяди и его семьи, она чувствовала, что ее тоже в чем-то подозревают. Она уже замирала от страха, когда в их двор заезжал «черный воронок». Приезжали пока за соседями, но ее страх от этого только усиливался.
Наступившая внезапно война, казалось, многое изменила. Арестов стало меньше. Но вот когда немцы подошли к самой Москве, Зою вызвали в райком комсомола и без обиняков предложили записаться добровольцем для борьбы с фашистами, добавив, что только враги народа не хотят бороться с врагом и не записываются в добровольцы. Выбора не было – Зоя тут же написала заявление и уже на следующий день должна была явиться на какой-то учебный пункт на окраине города.
Там она встретила несколько знакомых парней и даже девушек, с которыми она познакомилась на городских соревнованиях по легкой атлетике. Все они оказались в одном отряде, который должен быть заброшен в тыл врага для совершения диверсий. Учили их недолго. Рассказали про устройство винтовки и нагана. В тире они сделали всего по два учебных выстрела – патронов не хватало для фронта. Показали настоящую боевую гранату. Больше учили, как поджигать деревянные строения с помощью керосина или пучка соломы. Это редко удавалось сделать в требуемое время – огонь быстро съедал керосин и солому, но мокрые бревна упорно не загорались.
Время было дорого – «земля должна была гореть под ногами фашистов». Отряд получил последний инструктаж: жечь в тылу врага все что горит! Лучше, если это будут дома, занятые немецкими солдатами. Если их там нет, пусть дом сгорит, чтобы они не смогли им воспользоваться. Конечно, в этих домах могут оказаться оставшиеся в тылу врага русские люди, но зато и они теперь не смогут работать на оккупационную армию.
Зое, как и остальным ребятам, выдали ватную телогрейку, штаны, шапку и короткие, уже ношеные сапоги, которые ей были велики и держались только за счет толстых портянок, которые ей пришлось сделать из подола своего старенького пальто. Все получили небольшие мешки с лямками, чтобы положить несколько бутылок с керосином и по буханке хлеба. Оружие – шестизарядные наганы – получили только командиры групп.
Зоину группу вывезли на машине в направлении Звенигорода и оставили в глухом лесу, так что после отступления наших войск, они оказались за линией фронта. Им повезло – фашисты рвались к Москве и не стали прочесывать этот лес. По ночам крадучись группа вышла к Можайску.
Телогрейка и ватные штаны на Зое промокли, пока они отлеживались днем на опушке леса, и уже совершенно не согревали. Костер развести было нельзя – немцы могли заметить. Хлеб кончался. Командир группы направлял ребят на задания – поджигать дома в окрестных деревнях. Выполняли ли они задание и куда уходили после, Зоя не знала – остаток группы уходил дальше.
Настала очередь и Зои. Ей нужно было совершить поджог в деревне Петрищево. Идти было страшно, но и оставаться невозможно – Зоя знала, зачем командирам групп выдали наганы. А Зое безумно хотелось жить.
Что она должны была сделать в этом Петрищево? Поджечь крайний сарай и убежать в лес? Но если немцев в деревне нет, то чего жечь? А если есть, то она никуда не сможет убежать – до леса большое поле, и хотя уже стемнело, спрятаться не удастся. Мысли путались, было очень холодно, хотелось только тепла и спать. Зоя решила сначала все разведать и, оставив мешок с бутылками керосина под приметной елью на опушке леса, подошла к сараю крайнего дома. Здесь, за углом сарая, не дуло, пахло теплом, жильем и никуда не хотелось уходить. Присев у стены, Зоя, казалось, всего на минуту прикрыла глаза…
Но немцы в Петрищево были. Небольшая тыловая часть – чуть меньше роты – квартировала здесь уже третью неделю. Наступление на Москву продвигалось медленно и приходилось ждать. Солдаты откровенно скучали, дисциплина падала – несмотря на запреты и даже строгие наказания, солдаты по третьему разу обшаривали кладовки и погреба оставшихся жителей небогатой деревеньки, искали женщин. Однако, в деревне остались только старухи и две девочки, которых уже кто-то успел изнасиловать и был отправлен за это на фронт – немцы тогда еще надеялись установить оккупационный порядок и как-то реагировали на жалобы жителей деревни.
Ефрейтор Шульц, вышедший из крайнего дома по малой нужде, завернув за угол сарая, чтобы спрятаться от пронизывающего холодного ветра, наткнулся на спящую сидя у стены девушку и, даже не подумав, откуда она могла тут взяться, обхватил ее, пытаясь забраться под телогрейку к грудям девушки. Пыталась ли Зоя сопротивляться? Наверно. Но что она могла сделать против здорового сытого мужика, внезапно схватившего ее сзади? Шульц, не дав Зое опомниться, потащил ее в дом, призывая в помощь товарищей. На его зов из дома выскочили еще три солдата, затащили девушку в дом, сорвали с нее телогрейку, сапоги и ватные штаны и, прислонив ее к стенке, жадно ощупывали молодое, упругое девичье тело. Со сна девушка плохо понимала, что происходит. В доме было натоплено, поэтому ощущение тепла и сухости, пришедшее на смену отупению от холода, смягчило тот ужас, который Зоя должна была испытать, поняв, что попала к фашистам. А сейчас она ощущала только руки, блуждающие по ее телу и при слабом свете какой-то лампочки видела взмокшие от вожделения лица молодых мужиков в серых мундирах. То, что с ней сейчас происходило, напомнило девушке, как ее зажимали и тискали в подъезде московского двора соседские парни. Это тоже было страшно, хоть и немного приятно. Но немцы были грубее и настойчивей. С нее уже содрали свитер, чулки, трусы. Сорочка еще висела на плечах, но уже не прикрывала груди, которые не только мяли, но и начали больно кусать соски. Зоя пыталась отбиться от их жадных рук и губ, до крови расцарапала одному из солдат лицо, за что тут же получила сильную оплеуху.
В это время в дом вошли еще несколько солдат, привлеченных криками, и два офицера. Солдаты, державшие Зою, отпустили девушку и молча вытянулись у стенки. Шульц начал лепетать, что девушка уже большая, и она сама хочет любви.
У капитана, как и у остальных солдат, тоже давно не было женщины. А девушка была хороша собой и очень соблазнительна в этой рваной сорочке, уже не закрывающей высокую красивую грудь, и с длинными стройными ногами. К тому же она явно не местная и деревенские не будут жаловаться, если… Всего одна девушка, которой хватит на всю роту, и солдаты, хоть на время, станут меньше приставать к старухам. К тому же, если, как говорит Шульц, девушка добровольно окажет свои услуги, то никаких претензий у командования не будет.
Капитан плохо говорил по-русски, но объяснить девушке, что от нее требуется, труда не составляло. Зоя поняла его и в ужасе замотала головой, пытаясь стянуть на груди лохмотья сорочки.
– Хорошо, – сказал капитан, – раз так, то тебя будут строго наказывать за нарушение комендантского часа. Где твой аусвайс? Как тебя зовут? Что ты делала в этой деревне?
– Я – Таня, – пробормотала девушка. – Я заблудилась.
Капитана не очень интересовали ее ответы. Его больше занимало, что скрывается под этой сорочкой.
– Где твой аусвайс? Ты будешь любить немецких солдат? Ты оказывала сопротивление оккупационным властям! – кричал он, указывая на расцарапанное лицо солдата. – За это ты сейчас будешь наказана.
Команду офицера солдаты восприняли с воодушевлением. С Зои тут же сорвали сорочку, и голую распластали на большом крестьянском сундуке лицом вниз, держа за руки и за ноги. От вида обнаженной молодой девушки, придавленных краем сундука упругих грудей, округлых ягодиц, меж которых просматривалось нечто совершенно заманчивое, у солдат расперло дыхание и ширинки штанов.
– Но она должна быть наказана и добровольно дать согласие на искупление своей вины перед солдатами, – пробормотал офицер и дал команду пороть девушку.
Двое солдат с сожалением, но должным немецким усердием обрушили на ягодицы, бедра и спину девушки град ударов ремней, снятых с карабинов. При первых ударах Зоя протяжно закричала, но потом замолчала и, вцепившись зубами в край сундука, только мычала и вздрагивала всем телом при каждом ударе. Тонкая спина, ягодицы и бедра девушки стремительно покрывались лиловыми рубцами. Что спрашивал ее немецкий офицер, Зоя не очень понимала и упрямо молчала, как бы молчаньем пытаясь защитить последнее, что у нее оставалось – девичью честь.
Это молчание бесило офицера, он велел перевернуть девушку на спину и раздвинуть ноги, чтобы видеть ее лицо, грудь, раскинутые бедра, чтобы заставить ее кричать и просить о пощаде. Зою перевернули, и удары посыпались на ее грудь, живот и внутреннюю поверхность бедер. Боль была невыносимая. Один из ударов пришелся на сосок левой груди, и он начал кровоточить. Все тело девушки покрылось потом и мелко дрожало. Зое отчаянно хотелось закрыться руками и не столько только от сыплющихся на нее ударов, сколько от вожделенных взглядов десятка окруживших ее молодых мужчин. Но в их взглядах мелькало и сочувствие и даже боль сопереживания. Солдаты старались не попадать по самому сокровенному и болезненному месту внизу живота – может, просто берегли его для лучшего применения? Молоденький лейтенант со словами «Ну как она может это терпеть?» выбежал в соседнюю комнату. Зоя, действительно не могла больше терпеть.
– Делайте со мной что хотите, только хватит пороть! – уже прохрипела она.
Капитан прекратил экзекуцию и отправил всех солдат из избы, сказав, что ему еще нужно допросить девушку. Криво усмехаясь, солдаты вышли. Зоя была невинной девушкой, но и немецкий капитан не стал в ее короткой жизни первым мужчиной. Жадно ощупав тело не сопротивляющейся девушки, он, спустив бриджи и коснувшись членом ее промежности, неожиданно кончил, забрызгав спермой истерзанный живот, и, как ни старался, не смог восстановить эрекцию. Зое хотелось сказать ему что-то очень обидное, но, опасаясь новых побоев, она смолчала и закрыла глаза.
Первым у нее был все тот же ефрейтор Шульц, который в группе ввалившихся после капитана в избу солдат по праву поймавшего девушку стазу встал между ног девушки, которые услужливо раздвинули за колени его товарищи. Боль дефлорации едва ли могла сравниться с болью, которую Зоя уже испытала и от которой она пыталась придти в себя. Стыд еще терзал ее, но все происшедшее давало ей какое-то оправдание. К тому же она убеждала себя, что она фашисты, нелюди, а раз так, то и нечего их стыдиться.
Шульц не был с ней груб, и его равномерные толчки создавали внизу живота какую-то теплоту. Эта новизна ощущений на короткое время позволила почти забыть обо всем. Но потом был второй солдат, третий… Некоторые одновременно больно дергали ее за и без того истерзанные груди. Внизу живота была уже не приятная теплота, а все нарастающая боль и тяжесть. От этой тяжести и от ужаса происходящего Зою подташнивало. Но она все так же лежала на сундуке горящей от порки спиной и не смела сопротивляться. Солдат в избе становилось все больше. Они уже толпились в сенях и во дворе, несмотря на то, что было очень холодно и ветрено. Насытившиеся на время уходили и возвращались, приходили все новые – из дальних домов и из соседней деревни.
Очередь, начатая Шульцем, скоро перестала быть очередью. Зое ни на секунду не давали сомкнуть колени. Брюки для экономии времени не спускали, и елозили грубым солдатским сукном по кровоточащим рубцам на бедрах девушки. Трое-четверо, ждущих своей очереди, держали ее за ноги, выкручивали руки, жадно ощупывали тело девушки, вытягивали соски, пытались потереться членами о ее грудь, лицо, вставить между плотно сжатых пересохших губ. Когда одному из них, наконец, удалось это, Зоя не смогла удержать приступ тошноты. Но желудок был пуст, и рвота не шла. А солдат все давил пальцами на челюсти и пропихивал свой вонючий член ей в горло, пока не кончил. Зоя захлебнулась спермой и начала отчаянно, сама не понимая что делает, вырываться из рук насильников. Ее отпустили, решив вывести во двор, чтобы она облегчилась и очистилась от спермы – снизу у нее текло и хлюпало. Девушке дали сорочку, зачем-то связали руки и, накинув на шею веревочную петлю, босую вытолкали во двор. Зою пронизывал морозный ветер, из нее вытекала и замерзала на бедрах отвратительная слизь. Хотелось умереть здесь, но не возвращаться в этот дом. Солдат, набрав в перчатки снега, протер им бедра и промежность девушки и потащил ее за веревку в избу. Зоя сопротивлялась, несколько раз падала, но все же вскоре опять оказалась на том же сундуке, где ее вновь начали истязать, забыв даже развязать руки. Это продолжалось всю ночь. Зоя уже не чувствовала стыда и, как будто со стороны, наблюдала за всем происходящим. Иногда, чтобы быстрее избавиться от очередного навалившегося на нее здоровенного немца, Зоя извивалась под ним и делала какие-то встречные движения, мужчина тогда быстрее кончал, уступая место следующему. Временами у девушки перехватывало дыхание, ее тело сотрясали недолгие конвульсии, во время которых она почти теряла сознание и забывала об испытываемой ею боли и хотела, чтобы это продолжалось возможно дольше. Но уже через минуту боль возвращалась, и переносить насилие было все труднее и труднее. Теперь Зоя сама ждала и стремилась к таким периодам забытья.
Под утро поток солдат начал редеть – остались самые неуемные и развращенные. Пресыщенные, они просто наслаждались мучениями девушки, вновь избивали ее ремнями, заталкивали во влагалище и задний проход стволы карабинов, бутылки, душили накинутой на шею веревочной петлей, жгли тело сигаретами. Избитая и замученная Зоя выглядела вовсе не привлекательно, и только последние садисты все еще находили удовольствие в этих пытках. Наконец, и они угомонились и разошлись.
Связанная Зоя глухо стонала на полу. Шульц развязал ее, дал воды, помог лечь на скамью у печки, накрыл каким-то тряпьем, и Зоя забылась в недолгом тревожном сне.
Утром командир части, узнав о произошедшем, приехал в Петрищево.
Брезгливо посмотрев на разбуженную и стоящую на широко расставленных грязных ногах голую истерзанную девушку, он то ли спросил, то ли сообщил, что она партизанка, и ее надо повесить. Сделать это надлежит немедленно, и он лично будет присутствовать при казни….
Зоя безумно хотела жить и готова была снова и снова терпеть насилие, издевательства и ублажать этих свиней, лишь бы только выжить. Она попыталась улыбнуться и объяснить это немецкому офицеру – ведь она молодая красивая девушка. Она даже опустила руки, чтобы он видел ее высокую грудь и тонкую талию. На несколько секунд офицер задумался, но когда ее взгляд скользнул по кровоточащим рубцам на бедрах и животе, синяку на скуле и разорванному соску, Зоя поняла, что у нее нет шансов. Ах, если бы не порка…
На девушку одели ее же мокрую телогрейку и штаны, повесили на шею табличку с надписью «Партизан» и, для убедительности, две бутылки с керосином, взятые из мешка, найденного местными жителями на опушке леса под елью.
У казненного веревкой есть время позавидовать расстрелянному.
Промерзшая веревка неплотно охватывала шею Зои. Уже в петле, задыхаясь, она пыталась что-то кричать, но перепуганные деревенские жители теснились поодаль, а немцы плохо понимали русскую речь. Жизнь медленно и неохотно уходила из тела девушки. Ее конвульсии были похожи на те, которые терзали ее тело ночью на сундуке. И даже когда она уже умерла, казалось, что ее все еще насилует кто-то невидимый. Но это порывы ветра раскачивали тело девушки.

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную