eng | pyc

  

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2012

Евгений Косяков
1980 ГОД

Год московской олимпиады. Год, когда смолкли голоса Джо Дассена и Владимира Высоцкого, год, когда закончилось мое детство...

1.
В это время я был студентом пединститута и летние каникулы использовал для заработка в стройотряде. Работа была не из легких, но позволяла отдохнуть от городской суеты и навязчивой родительской опеки. Иллюзия свободы была полной, и это радовало, придавая сил и энергии не только для труда, но и для «маленьких шалостей» по ночам.
Все хорошее в жизни быстро кончается, так же быстро закончился и наш третий трудовой. Мы уже собрали рюкзаки и рассовали по карманам пачки купюр, когда к нам на точку прикатил директор хозяйства и предложил желающим остаться еще на месяц в качестве шабашников. Предложение было заманчивым. В сентябре нас все равно ждал не институт, а картофельное поле где-нибудь у черта на куличках, да и заработки на картошке были чисто символические по сравнению с тем, что мы могли получить здесь, на стройке. Из двадцати восьми человек осталось двенадцать: десять ребят и две девушки – поварихи.
Начало сентября выдалось дождливым, и нам никак не удавалось выйти на основной фронт работ. Мелочевка, вроде очистки коровников от навоза и перелопачивание зерна на току, не давала существенной прибыли, а кушать хотелось каждый день. Очень скоро баланс доходов и расходов стал смещаться в сторону долга. В немалой степени этому способствовало и то, что сухой закон, действовавший все лето, теперь сильно размок от дождя и длинных прохладных вечеров. Надо было как-то выкручиваться, и наши доблестные поварихи придумали не совсем честный, но достаточно эффективный способ латания дыр в отрядном бюджете. Проще говоря, занялись воровством урожая корнеплодов на соседних полях.
Поле, выбранное нами для набегов, располагалось примерно в паре километре от нашего лагеря, а роль криминальных добытчиков закрепилась за Татьяной (одной из наших поварих) и мной. Учились мы на разных факультетах, я – на физмате, она – на начфаке, но знали друг друга не первый год.
Поводом для знакомства стала музыка, точнее, участие в одном вокально-инструментальном ансамбле (так тогда называли любителей помузицировать на электрогитарах). Татьяна была совершенно не в моем вкусе, – такая истиннорусская красавица с крупными формами, большими карими глазами и огромной косой, медлительная и с вечным выражением грусти на лице. В ансамбле она почти не играла, за исключением двух–трех «медляков». Тем не менее, она аккуратно посещала все репетиции, скромно сидя в сторонке и ожидая тех счастливых для нее минут, когда я освобождал место у электрооргана. Конечно, я мог сыграть любую мелодию, но на танцах и музыкантам иногда хочется спуститься в зал и пригласить на танец приглянувшуюся девочку. Для таких случаев Танечка была просто незаменима.
Да, она была совершенно не в моем вкусе, но это не помешало ей влюбиться в меня и распустить слухи о нашей помолвке. Первое мне льстило, за второе я готов был ее убить… Конечно же, вы правильно догадались, что в одном стройотряде мы оказались не случайно и, естественно, не случайным был её выбор в подборе кандидатуры помощника на картофельные вылазки.
В то утро мы отправились в поле то ли в четвертый, то ли в пятый раз. У нас уже была отработана своя тактика. Мы выбирали участок в низине. Там и картошка была крупнее, и в поле мы не так сильно в глаза бросались, а если на горизонте кто-то появлялся, мы сразу рюкзаки на спину и исчезали в ближайших посадках.
С погодой нам повезло. Разогнав тучи, солнце грело мокрую землю, и она парила. Работать было трудно, земля липла к лопате и не хотела отдавать свои сокровища, но здесь хоть воздух был свежий, не то, что в коровнике.
Я снял майку, мне было забавно и приятно наблюдать, как Татьяна украдкой любуется игрой моих мускулов, хотя, любоваться-то, собственно, было и нечем. Так себе, обычный тощий паренек, далеко не атлет, скорей наоборот, маменькин сынок, решивший порисоваться перед девчонкой. А что делать, других «свободных» подруг в отряде не было, и я пользовался ее симпатиями в своих корыстных целях, набираясь опыта в приемах обольщения прекрасного пола и радуясь в столовой лучшим кусочкам на своей тарелке. Да и по вечерам мы с ней все чаще стали уединяться в укромных местах. Хмельные застолья нас не радовали, а шальные гормоны резвились в молодом теле на полную катушку и отчаянно искали выход.
Не буду привирать, подобно рыбакам. Мои успехи в изучении ее натуры были более чем скромны, по сравнению с тем, чего хотелось мне. Таня имела строгие убеждения по поводу границ близости с мужчиной и максимум, что мне удавалось, – оставить маленькую бабочку у нее на шее. Мелочь, конечно, но забавно!
Рюкзаки были почти полными. Мы (я полушутя, она полусерьезно) обсуждали вопрос, насколько мы похожи со стороны на молодоженов, собирающих первый результат своего совместного труда, когда из-за посадок неожиданно выскочил ЕРАЗик и резко затормозил рядом с нами. «Кажется, влипли!» – успела проскочить холодящая душу мысль, и я не ошибся.
Из распахнувшейся дверцы выпрыгнула большая овчарка и бросилась на нас. То ли из-за лопаты в моей руке, то ли по каким-то другим причинам, она выбрала меня и через мгновение я уже валялся на земле, от ужаса боясь даже шелохнуться. Огромная оскаленная пасть, словно ковш экскаватора, зависла над моим лицом, готовая в любой момент опуститься и поглотить меня в своем чреве…
Какие-то незнакомые мужики что-то кричали мне, кажется меня даже били, но все это проходило как бы мимо моего сознания, не находя в нем должного отражения, настолько я был ошеломлен и напуган.
Когда я снова смог адекватно воспринимать обстановку, то обнаружил, что теперь я пленник со связанными за спиной руками, а Татьяна, бледная и дрожащая, что-то пытается объяснить двум верзилам в камуфляже, у одного из которых в руках было охотничье ружье.
Я слышал, что для охраны урожая колхоз нанимал хохлов, и платили им достаточно хорошо. Конечно, местные мужики так шустрить не стали бы. Закупили бы с утреца канистру пива и отдыхали бы сейчас где-нибудь, никому не мешая…
– Ну, шо, очухался! Вставай, грузиться будим, та поихали!
– Куда? – вопрос получился дурацким и, пытаясь реабилитироваться, я изрек еще одну глупость:
– Кто вы такие?
– А на кой ляд те то знать? Во щас приидим до райотделу, тама и покалякаем, кто мы, а кто ты!
Дело принимало серьезный оборот, милиция в наши планы не вписывалась. Даже при самом плохом развитии событий мы рассчитывали оказаться не дальше, чем в правлении колхоза. Теперь, если даже не посадят, то из института мы вылетим в два счета и с волчьими билетами на всю оставшуюся жизнь!
– Дяденьки, отпустите нас, мы больше не будем!..
От неожиданности и абсурдности Таниного предложения у одного из охранников выпала папироса, а другой уставился на нее, как на летающую тарелку, свалившуюся к нему в огород.
Кроме медлительности, это была вторая особенность Таниного характера, вызывавшего у меня чувство антипатии к ней. Иногда было совершенно невозможно понять, то ли она действительно была так наивна, то ли клинически глупа.
– Вы шо, студенты? – похоже, эти друзья только сейчас заметили нашивку «ВССО» на ее штормовке.
– Да, студенты, – Таня с воодушевлением «входила в роль», – нам нельзя в милицию, мне еще обед готовить, а картошка кончилась…
– Шош ты, гарна дивчина, срамишься, аль не бачишь, шо не добре то дело, шо вы тут сробили!
– …вот мы тут и… похозяйничали… мы больше не будем, если хотите, накажите меня, только не возите нас никуда!
Я слушал ее и чувствовал, как начинаю злиться. Неужели это чудо с косой не понимает, что этих вояк хлебом не корми, дай только повод отличиться и показать, как хорошо они работают! Вот, расхитителей изловили – опять же премия, а она как маленькая девочка – «…отпустите…» – как же! Сейчас! Держи карман шире!!!
Она в этот момент действительно была похожа на маленькую девочку, только сильно увеличенную в размерах: глаза, полные слез, размазанная по щекам тушь, тело, вздрагивающее в такт ее всхлипываниям. Мне даже стало ее жалко, но я продолжал на нее злиться – я ни за что не стал бы так унижаться, попался – отвечай, а на жалость не дави!
Однако, ее слова, кажется, задели наших охранников за живое и тот, кто казался старшим, переглянувшись со своим напарником, как бы в задумчивости, повторил:
– Наказать, говоришь, и отпустить? А как же тебя наказывать прикажешь? Чай не ребенок уже, в угол ставить поздно, да и нет тут углов…
– А как хотите,.. только отпустите!..
Охранник снова закурил. Сигарета в его руке мелко дрожала. Он скользил своим взглядом по Татьяне, будто прицениваясь на базаре к приглянувшейся ему вещи и решая, стоит ли она заявленной цены или нет. Пауза затянулась слишком сильно, даже по театральным меркам. Докурив и бросив окурок себе под ноги, он тщательно раздавил его и обратился уже ко мне:
– Твоя дивчина?
Я не знал, что ответить, и молча продолжал смотреть на вдавленный в землю кусочек бумаги.
– Ну, так что, в милицию или как?
– Вам решать… – я попытался уйти от ответа. С одной стороны не верилось, что за три ведра картошки можно залететь под статью, а с другой стороны, мы не в детском саду, чтобы всерьез думать про игры под названием «преступление и наказание»… Может действительно, пожалеют «бедных студентов», погрозят сурово пальчиком и разойдемся мы с миром…
– Значит, нам решать, – снова повторил старший, и, уже обращаясь к напарнику, спросил:
– Ну, как? Накажем ребяток, шоб не шкодили?
– Ага, как в старину, стыдом и болью! – последовал немедленный ответ.
Старший опять уперся взглядом в Татьяну:
– Ну-ка, красотка, дай-ка сюда свою куртку!
Чувствуя, что угроза миновала, Таня быстро сняла и отдала свою штормовку. Я смотрел на то, как нарочито долго и в то же время совершенно бессмысленно эти люди изучали полученный предмет, обшаривая карманы. Та театральность и неестественность, с которой все это происходило, вызвала у меня некоторую настороженность, но я был не в том положении, когда можно качать свои права.
Таня немного успокоилась и стояла перед этими мужиками как сама невинность, теребя пальцами край воротника своей футболки. Я почему-то опять начал на нее злиться. Сквозь белую обтягивающую ткань четко проступали и темнели выпуклости ее сосков. Я понимал, что это «женские штучки» и отсутствие лифчика было не случайностью, а элементом программы моего соблазнения… Вот! Дура-дурой, а соображает, как мужика зацепить!
Старший, закончив осмотр, швырнул куртку к лапам собаки, затем, снова повернувшись к моей подруге, скомандовал:
– А теперь скидай шаровары!
Таня уставилась на него непонимающим взглядом
– Что!? – то ли она действительно не поняла, чего от нее хотят, то ли растерялась, услышав такое.
– Чего, чего! Штаны сымай!
– Зачем? – едва слышно прошептала она. Ее глаза на фоне темных пятен, теперь, казалось, вылезли наружу от удивления и страха.
– Пороть будем! – краткий ответ прозвучал с явной усмешкой.
– А что, разве так нельзя?
Ее губы задрожали, а глаза наполнились слезами. Она снова заплакала, но больше пререкаться не стала. Повернувшись к нам спиной, начала расстегивать ремень и пуговицы. Было видно, как она волнуется. Брюки на ней были на размер или два меньше ее истинных габаритов, и ей стоило огромного труда освободить свои ноги из их плена.
Я смотрел на нее, и чувство злорадства возбуждало меня. Ведь эти мужики были правы – она сама напросилась, так пусть теперь получит, если бог ума не дал, а его, ума, ей действительно не хватало. Ведь даже сейчас она сначала стянула с себя штаны, и только потом поняла, что забыла разуться. Теперь, выделывая невероятные акробатические пируэты с грациозностью бегемота, она пыталась со спущенными брюками развязать шнурки на кедах.
Наверно смотреть на это со стороны было весьма забавно. Я заметил некоторое оживление на лицах наших незнакомцев. Теперь они были полными хозяевами положения и даже забросили ружье в машину.
Когда Таня справилась с брюками, тут же последовал следующий приказ, короткий и емкий как выстрел:
– Дальше!
Видимо, Таня уже поняла истинный смысл фразы «стыдом и болью». Ей уже не надо было повторять дважды и объяснять, что делать. Оказаться среди поля в нижнем белье перед тремя парами мужских глаз для нее уже было пределом позора, поэтому наличие или отсутствие на ней еще двух тряпок уже ничего не меняло.
Не скрою, соблазн увидеть свою подругу нагишом и раньше будоражил мое воображение. Теперь, когда моя мечта сбылась, я был весьма разочарован. Одетой она была более привлекательной. Ни дать не взять – живое воплощение картины Кустодиева: рыхлое тело, глубокие жировые складки вместо талии отмечали то место, где спина переходила в огромную квадратную задницу.
Сгорбившаяся, на полусогнутых ногах, сжимающая бедра и ягодицы, она представляла собой весьма жалкое зрелище. К тому же ее тело стало покрываться яркими красными пятнами, еще более подчеркивая первые признаки проявления целлюлита.
Судя по всему, её «красота» оскорбила не только мои эстетические вкусы, потому что когда я перехватил на себе взгляды наших новоиспеченных «воспитателей», они уже не улыбались. Какое-то мерзко-презрительное выражение застыло на их лицах. То ли из мужской солидарности, то ли потому, что я уже получил по зубам, мне казалось, что подобное унижение минует мою персону, и я останусь лишь невольным зрителем столь необычного представления. Однако следующий приказ развеял мои заблуждения.
– Теперь, поди, помоги свому хлопцу штаны спустить…
И без того медлительная и заторможенная, эта новоявленная Ева послушно развернулась и, словно в гипнотическом трансе, двинулась в мою сторону. Вид у нее был как у ребенка, перекупавшегося в реке. Согнутые и сведенные вместе локти прикрывали большую и не по-девичьи обвисающую грудь, а кулачки прижатые к щекам, прятали лицо. Стараясь скрыть от посторонних глаз буйную растительность на лобке, она сильно наклонилась вперед, прогнув спину, и в таком положении, семенила на полусогнутых ногах по липкой грязи в мою сторону. Ноги скользили и разъезжались, но Таня все же умудрялась держать колени и бедра плотно прижатыми друг к другу.
Я готов был провалиться от стыда. Нет, не от стыда оказаться голым, а оттого, что эти мужики могли подумать о моем вкусе и психическом здоровье, если из всех девчонок на свете я выбрал это убожество, которое сейчас продолжало надвигаться на меня с медленной неотвратимостью асфальтодорожного катка.
Перебирая ногами и ягодицами по земле, я невольно попятился от нее, и в этот момент один из охранников с возгласом «Быстрей!» поддал пинка по ее откляченному заду. Не думаю, что удар был сильным. Скорей всего от неожиданности она, взвизгнув, прыгнула вперед, вытянувшись в струнку, словно вратарь в полете, и огромным мешком плюхнулась на меня сверху.
Да, этот день для меня был явно неудачным. Второй раз я оказался вдавленным в мокрую землю и тщетно пытался выбраться из-под свалившегося на меня счастья. А оно, с несвойственной ему резвостью, набросилось на мои штаны, будто всю свою сознательную жизнь только об этом и мечтало. Наши несогласованные и неуклюжие действия рассмешили публику. Даже собака, как мне показалось, с задорным лаем прыгала вокруг, помогая «слабому» полу.
Да, Таня всегда была послушной и исполнительной девочкой. С моими штанами она справилась гораздо быстрее, чем со своей амуницией и теперь, сидя голым задом на влажной земле, грязный с головы до ног, я мысленно прикидывал, сколько ребер у меня осталось еще целыми.
Пес сидит напротив и, высунув язык, устало дышит мне в лицо. Татьяна продолжает работать на вражескую сторону, собирая в кучу наши разбросанные вещи. Тоже мне, трудоголик нашелся! Я грустно усмехнулся. В нашей ситуации это слово, не меняя смысла, приобретало совершенно иную окраску.
Неожиданно вспомнился один из рассказов, кажется, Куприна, где пару влюбленных, пойманных на воровстве барских яблок, так же вытряхнули из одежды и заставили потом пороть друг друга… Пытаюсь себя успокоить. Ладно, такое можно пережить, если сей факт не будет предан широкой огласке… А если все же… нет, подумать страшно…
Я смотрю на свою подругу, точнее на ее раскачивающуюся задницу и уже представляю, как она, подобно огромному пудингу, будет колыхаться от соприкосновения с моим ремнем. Уж я ей припомню всех моих девчонок, распуганных ее сплетнями…
Интересно, о чем она сейчас думает? Похоже, уже успела адаптироваться к своему новому состоянию души и тела. Двигается достаточно свободно, даже, кажется, пытается очаровать публику своей грацией: втянула животик, выпрямилась, локти немного назад и слегка прижаты к корпусу. Даже кисти рук грациозно выгнуты наружу, будто на ней шикарное бальное платье! А как она приседает, чтоб поднять очередную тряпку! Точь-в-точь как это делают в кино девицы-секретарши, дразня и балуя плотоядные взгляды своих начальников... Да… Будь у меня такая секретарша, я б ее уволил, чтоб не пугала народ таким задом!
Однако, несмотря ни на что, природа брала свое. Вид подруги и ее столь быстрое перевоплощение не остались незамеченными с моей стороны. Мне стало неловко, особенно тогда, когда Таня, будто почувствовав мое возбуждение, неожиданно повернулась, и я перехватил направление ее взгляда. В следующее мгновение она подняла глаза и загадочно-добрая улыбка скользнула по ее лицу. Наверно вот такие улыбки любимых и воодушевляют настоящих мужчин на ратные подвиги, но, видимо, я не из той породы.
Я продолжаю сидеть и смотреть, как моей девушке связывают руки за спиной. Она не плачет, не кричит, только дрожащий подбородок выдает ее страх. Похоже, она думает о том же, о чем и я, и смотрит на меня, как бы прося прощение за то, что я уже увидел, и за то, что мне еще предстоит увидеть. Пес тычется носом в ее промежность, даже пытается лизнуть там. Я тщетно пытаюсь успокоиться, но приближение логической развязки действует на меня странным образом. Мой член, словно черенок лопаты, нацеливается на жертву.
Мне приказывают подняться и подойти. Господи! На кого я похож?! На танк или на подъемный кран!? Меня бесцеремонно хватают и ставят у Тани за спиной. Одно мгновение и тонкий синтетический шпагат соединяет в один узел Танины запястья и мои гениталии. Я пытаюсь понять, что с нами делают, а в это время наши палачи затягивают узлами петли шпагата вокруг Таниных грудей.
Бедная девочка! От боли она, закусив губу и выгнувшись дугой, уронила свою голову на мое плечо. Я увидел перед собой два вздувшихся шара, уродливо торчащих в разные стороны над ее телом. Еще один виток веревки и эти шары оказались плотно прижатыми друг к другу. Судя по тому, как ее руки вцепились в мое «хозяйство», ей сейчас было не до церемоний…
– О, девка – сила! Уже потекла! – Татьяну словно ударило током. Она дернулась всем телом, пытаясь избавиться от чужой руки в своей промежности. – Смотри как гарцует, необъезженная еще кобылка-то!
– Хватит! Прекратите! Что вы делаете?!…
Меня прорвало: я дергаюсь, пытаясь освободиться, я кричу, зовя на помощь, я посылаю проклятия и прошу милости, но все безуспешно. Теперь я согласен на все – и на милицию, и на отчисление, но это уже не имеет никакого значения.
Перед моим лицом мелькнула рука, и я невольно зажмурился, ожидая удара. В следующее мгновение я почувствовал на своих губах солоноватый привкус. Что-то скользкое и липкое размазывали по моему лицу.
– Чего шумишь? Не пробовал еще?! Не боись! Не жадные! Поделимся! – я с трудом подавил рвотный позыв, догадавшись, что об меня только что вытерли.
– О, затих, сосунок! Видать, понравилось!
Я открыл глаза, с трудом преодолевая сопротивление моментально склеившихся ресниц.
Одна за другой хлопнули дверцы, взвизгнул стартер, и натянувшаяся веревка между машиной и Таниной грудью в одно мгновение заставила забыть нас о том, что мы люди, и даже пожалеть об этом. Пожалеть, потому что ни одну скотину на свете не заставляли бегать подобным образом.
…Только бы не упасть, не упасть, не упасть… все мысли только об этом, ни на что другое нет ни времени ни сил, …только бы не упасть… Куда нас тащат? Сколько нам еще так бежать?... Только бы не упасть!... Ответов нет, думать некогда…
Машина тащит нас то по грязи, то сворачивает на обочину, заставляя бежать по зарослям крапивы. Упругие ветви придорожной поросли, вырываясь из под днища машины, хлестко бьют по телу и снова прогибаясь «скользят» между ног… Сердце бешено колотится от бега, от боли, от страха… Как оказывается просто забыть про боль, если нет времени обращать на нее внимания… только бы не упасть! Как молитва, как заклятье, как заговор...
Перед выездом на асфальт машина притормозила. С разбегу мы врезаемся в ее задник. Одно мгновение передышки, и нас словно накрывает волна догнавшей нас боли и ужаса. Татьяна хрипит, словно загнанная лошадь. Впрочем, так оно и есть. Едва ли она вообще когда-нибудь бегала в своей жизни, а сейчас, лишенная возможности вздохнуть полной грудью, с таким балластом за спиной, она выдохлась уже на первой же сотне метров. Да что она?! Я и сам уже не понимал, бегу ли я или уже только скольжу по грязи, подобно воднолыжнику. Вырубающий удар коленом в пах по сравнению с моими теперешними ощущениями казался нежным прикосновением.
От боли на сознание опускалась черная пелена. Я понимал, что больше не смогу сделать ни шагу, сползая вместе с Татьяной вдоль задника машины.
ЕРАЗик снова взвизгнул коробкой передач и, обдавая нас комьями грязи из-под колес, вылез на асфальт. Тепло нагретого асфальта обожгло ободранные подошвы, однако это все же было лучше, чем слякоть раскисшего проселка. Ноги больше не скользили и не вязли в колее, и это было для нас некоторым облегчением. Тем не менее, сил бежать больше не оставалось. Особенно это было заметно по Тане. Подкашивающиеся ноги ее уже не держали, и неизбежность нашего падения была вопросом лишь нескольких шагов.
Молитву «Не упасть» сменила новая: «Остановитесь, суки!»
Но это уже была не мольба, а само отчаяние, пульсировавшее в мозгу как сгусток боли…
Проехав несколько метров по асфальту, машина снова сползла на проселок, но уже с другой стороны от дороги. Этот путь был нам отлично знаком. По нему мы все лето ходили на работу и обратно, пока не закончили стройку.
Теперь наш труд, материализовавшийся в кирпиче и железе, красовался среди полей, словно пирамида Хеопса в пустыне, в виде хранилища для удобрений. Похоже, к нему нас и волокли как жертвы на заклание.
Машина въехала в ангар и остановилась в центре помещения. Узкие окна под самой крышей были забиты досками, поэтому здесь царил полумрак. Косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели досок, прорезали огненными полосами пустоту огромного пространства, лишь подчеркивая собой царивший здесь полумрак. Знакомый запах мокрой земли и свежей кирпичной кладки смешивался теперь с запахом древесины и туалета. Народная традиция – обосрать все новое – действовала и здесь, хоть отсюда до ближайшего села, не считая нашей точки, и было с добрый десяток километров,.
Мы упали на землю, едва машина остановилась. Таня не подавала признаков жизни и, казалось, умерла. Меня начало выворачивать наружу. Себя я уже не контролировал, бессильно тычась лицом в свой бывший завтрак. Мне было все равно! Захлебнуться или задохнуться – по-любому это сулило избавление от лишних мучений... Подсознательно, я даже позавидовал Татьяне, что та так быстро вырубилась. Какой-то животный инстинкт отзывался обрывком мысли, что пережитое – лишь начало… теперь мы – забава маньяков.
– Может, ну их нафик?! Сдохнет еще, что тогда делать? Хлипкий чувачек… хотя, будь иначе, кто знает, как бы все получилось!?
– Ладно, давай откачивать! Бля, перемазались все… подмывать их теперь что ли?!
– Будет надо – и вымоешь, и подмоешь! Хотя, твоя правда, хоть не обосрались, и то слава богу!
– О, смотри! Очухался, заморыш!
Зрение фокусировалось с трудом, нос был забит, ноги жгло от крапивы и ссадин. Счетчик времени в мозгах обнулился и потух. Сколько мы уже здесь, понять было невозможно. Судя по стуку о крышу, на улице опять шел дождь. Наши похитители двигались вокруг нас черными призраками в свете включенных подфарников. Их было явно больше двух, или у меня начало двоиться в глазах?
Нас подняли на ноги. Слава богу, Татьяна была жива! Меня знобило так, что казалось, я сейчас сам из себя высыплюсь, рассыпавшись на тысячи мелких осколков. Слабость и боль во всем теле лишали воли и желания сопротивляться. Удары сердца отдавались в висках, и, казалось, что от этого голова раздувается, а глаза скоро вылезут наружу. Все освещенные предметы казались окруженными радужными ореолами, но стоило прикрыть веки, и огненные всполохи начинали слепить меня изнутри.
Нас вывели из ангара и, не освобождая от пут, устроили нам душ под стоком с крыши. Мы ловили губами капли воды, чтоб унять сухость во рту. Стекавшая с крыши вода казалась теплой, словно в душе. Приглушая зуд и раздражение, она освобождала наши тела от прилипшей к ним грязи. Дождевой поток, словно живая вода, возвращал нас к жизни. Однако облегчение было все же весьма мизерным.
Таня пыталась подставить свою грудь под струйки воды и тут же отворачивалась. Наверное, даже падающие капли доставляли ей боль. Я чувствовал, как ее руки непроизвольно сжимаются вокруг моей плоти, и я даже не пытался освободиться. Мне не хотелось лишать ее пусть даже такой весьма призрачной опоры. Хотя, может быть, я и сам боялся упасть, если она вдруг разожмет руки.
Я снова, как тогда на грядке, почувствовал прилив нежности к этой девушке. Ее нагота, ее слабость и обреченность будили во мне рыцаря. Мне захотелось поцеловать ее, и я прикоснулся губами к ее плечу. Она вздрогнула и на мгновение замерла. Потом словно нервный импульс дрожью пробежал по ее телу, и я уловил еле заметное движение ее пальцев. Это все чем она могла ответить мне в своем положении. Однако даже от этого движения я чуть не сошел с ума. Мне показалось, что боль вдруг перестала быть болью и на какое-то мгновение превратилась в нечто иное, способное подарить наслаждение.

Перейти к главе 2
Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную