eng | pyc

  

________________________________________________

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2015

Di_ana
ГРАНЬ

– Соскучилась?
Я стиснула зубами измочаленную веревку и застыла, уткнувшись лбом в пол.
Он обошел слева и встал у самой макушки. Я зажмурилась, надеясь, что решимость, которую лелеяла столько часов, вернется. Нужно только сосредоточиться и не впускать. Его здесь нет. Его здесь нет. Его НЕТ!
Но он был. Я ощущала его присутствие каждым сантиметром кожи, каждой клеточкой мозга. Ну, пожалуйста! Пожалуйста! Пощади.
Помимо воли я всхлипнула. Он наверняка услышал. На душе стало совсем паскудно, хотя казалось дальше некуда. Не хочу, чтоб видел. Не хочу, чтоб знал.
Наклоняется. Слышу его запах, хотя распухший от плача нос давно потерял чувствительность. Информация, каким-то непостижимым образом минуя слизистую, поступает прямо в воспаленное сознание. Он не просто рядом. Он везде. Заполняет собой все, безжалостно вытесняя из головы то немногое, что еще осталось моего.
Резкая боль в вывернутых плечах. Ухватившись за ремень, стягивающий сзади мои локти и запястья, охранник рывком поднимает меня на ноги. Скулю от одиночества и безнадежности. Ну, и от боли, конечно же. Хотя… боль давно стала моей постоянной спутницей и иногда кажется, что уже не замечаю ее. Обманчивое на самом деле ощущение.
Что-то говорит. Киваю. Глаза в пол. Лучше не спорить – это поняла с самого начала. Говорят, можно привыкнуть ко всему. Вот… жду, когда привыкну. Моя единственная надежда. Понимаю, что утешение хреновое, но другого нет. Ну, вообще-то есть. Но об этом потом. Это на самый-самый крайний случай. Понять бы только, когда он наступит, этот крайний случай.
Человек – тварь живучая и упрямая. И я не исключение. Боюсь двух вещей – смерти и безумия. Безумия больше. Иногда кажется, что вот оно уже из-за угла скалится и ласково так подманивает черным узловатым пальцем:
«Иди сюда, милая. Не бойся, – это, как шагнуть в прорубь – сначала страшно аж скулы сводит, а потом наслаждение, эйфория, беспамятство. – Иди же ко мне. Иди. Навсегда».
Ну, нет! Видела я одну такую… Ларисой звали. Кажется… Миловидное личико, вечно перепуганные глаза и неряшливо обкорнанные белокурые волосы. Кто-то ради смеха отхватил перочинным ножом несколько прядей, а дальше понеслось. Помню, как она дрожащими ладонями пыталась пригладить торчащие во все стороны волосенки. Лучше б я ее такой запомнила! Чем то, что было потом. Когда она с радостным хихиканьем соглашалась на любое издевательство!
– Ларек, покажи, как задницей курить умеешь.
Та и рада услужить. Похвалят ведь. Все за чистую монету. Сует дымящийся бычок в попу и старательно втягивает в себя. Со стороны и правда выглядит, словно задницей в затяг курит. Эти козлы хохочут, подбадривают. «Комплименты» отвешивают:
– Ну, ты уникум!
– Тебе бы на арене выступать!
– В цирке. Вместе с курящими мартышками.
– В рядок. Обезьяны курят, а наша в серединке задницей наяривает.
– Точняк. Номер «Найди хомо-сапиенс. Человека разумного».
Гогот. Каждый свою лепту внести хочет. А Лариса еще и смеется вместе со всеми. Жутко так, с подвыванием.
– Доставай, Ларек. Докуривай. Заслужила.
Лара тужится, с усилием выталкивает тлеющий окурок и тут же, лыбясь, отправляет его в рот, чем вызывает очередной приступ смеха.
И это еще не самое гнусное, что с ней вытворяли.
Нет, не хочу! Не хочу помнить ее такой! Лучше уж той – плачущей, прикрывающей от стыда лицо. И волосы эти – как взъерошенные перья у воробушка.
Жалко ее, сил нет. И страшно. За себя страшно. Я ведь не все помню. Раньше помнила, а теперь путаюсь иногда. И не знаю, как лучше. Где-то читала, что это защитная функция такая у мозга – забывать то, что не в силах переварить. Если забываю, значит, защищаюсь, верно? Значит, так надо? А если напротив… сдаюсь? Ухожу из реальности туда… куда ушла Лара… Туда, где все равно, и только радуешься, что бы с тобой не делали…
«Смирись уже», – бьется в виске.
Не хочу!
«Ша! – прикрикиваю я на себя. – Кончай эти штучки! Не хочет она, видите ли. Вот как ты привыкать собираешься, если думаешь такими категориями?»
Хочу/не хочу – подразумевает наличие выбора. А его нет. Неужели я такая тупая, что до сих пор не уяснила?
«Безумие – это не наказание. Безумие – это твое спасение», – тот же сладкий, как патока, голос.
Ну, здравствуй, шизофрения. Может заплакать, а? Небольшая истерика, и на какое-то время легче...
Оглушительный хлопок. Левую щеку обжигает боль. От удара резко отбрасывает, не упала лишь потому, что стальные пыльцы впиваются в предплечье и удерживают в вертикальном положении. Взмах – теперь достается правой щеке. Голова дергается назад. Раз-раз, раз-раз, раз-раз… Щеки начинают гореть, в ушах звенит, во время особо сильных ударов слышу хруст в шее. Это не унизительные оплеухи, дабы показать девке ее место – меня бьют сильно. Как, впрочем, и всегда.
Позволила себе роскошь отключиться, и, видимо, не выполнила команду охранника.
Как же мне научиться отстраняться, оставаясь внимательной? Болтает из крайности в крайность: то чувствую все до капельки, по живому без анестезии. То сворачиваюсь и перестаю реагировать. Если от первого плохо лишь мне и то до известных пределов, то второе уже конкретно злит клиентов. А значит, бросает тень на все заведение. Наверно поэтому содержание становится все жестче, а наказания болезненней. Раньше на ночь меня даже развязывали.
Нет, я не нарочно! Честно! Я стараюсь быть внимательной, не капризничать, не привлекать внимания – но все равно становится только хуже.
Ай!!! Привкус крови на языке. Дура тупая! Опять прослушала, что он сказал! Ну, пожалуйста, сосредоточься. Ну, пожалуйста! Иначе будет больнее.
– На колени! – звенящим от злости голосом повторяет охранник.
Суетливо подчиняюсь. Только не бей!
Ага. Щас. Пинает ногой под ягодицы и ставит ногу на спину, заставляя прижаться лбом к полу. Слышу, как снимает с пояса «собаку».
Хлесть-хлесть. Хлесть-хлесть. Хлесть-хлесть…
Удары парные. Поочередно ложатся то на правую, то на левую ягодицу. Иногда попадает по пальцам скованных за спиной рук и я, непроизвольно взвизгивая, осознаю силу ударов. Получается, попка менее чувствительная? Или более привычна к порке?
У-и-и-и!!!

Она стоит на коленях, привязанная в центре комнаты, руки вздернуты вверх. Слишком грубые для этих хрупких запястий браслеты впиваются в кожу. Черные волосы прилипли к влажной от пота спине. На глазах у девушки широкая повязка, поэтому рассмотреть лицо не могу. Лишь острый подбородок и крохотный ротик со скорбно опущенными вниз уголками губ. На предплечьях вздуваются свежие рубцы от розог.
Сочувственно смотрю на пленницу, забыв о собственном положении. Что-то подсказывает мне, что девушка новенькая. Первые недели здесь особенно мучительно. Потом проще. Тем, кто выживет, конечно.
– Кара, – кто-то заплетающимся языком произносит мою кличку, – покажи малышке для чего шлюхам рот.
Меня тянут к жертве в центре комнаты. Руку до боли сжимают пальцы охранника, но я не спускаю глаз с «малышки». Она замерла, как изваяние, и лишь поджатая нижняя губа показывала, что девушка все слышит.
Не утруждая себя словами, охранник слегка бьет дубинкой мне под коленками. Ноги подкашиваются, и я падаю на пол, аккурат напротив девушки.
– Ну, вперед, – произносит мой куратор и для закрепления понимания шлепает ручищей по затылку, заставляя склониться к груди пленницы.
Округлые, белые, похожие на маленькие дыньки, с некрупными розовыми сосками и миниатюрными ареолами. Я послушно наклоняюсь и беру один из них в рот. Холодный, твердый, как пуговка. Осторожно щекочу его языком, все убыстряя темп.
Девушка покорно висит, не пытаясь ни отстраниться, ни, тем более, прильнуть налитыми грудями к моим губам. Не знаю, что уж там видится со стороны, но для меня это как… палец от резиновой перчатки во рту перекатывать. Что-то холодное, мертвое, пустое. Украдкой поднимаю глаза вверх. Все то же покорное, но одновременно гордое выражение лица. Чувствую себя… инструментом, которым пытают.
А я-то думала, что все испытала… Меня насиловали, мучили, били. Заставляли вылизывать женщин, подставлять дырки мужчинам. Меня раскладывали на столе и, пьяно гогоча, засовывали в киску специально принесенные овощи… огурцы, морковку, огромный баклажан… Меня заставляли мочиться, бесстыдно раздвинув ноги, и, раскрыв пальцами щелку, чтобы видеть процесс во всех подробностях. А потом вылизывать «что напачкала». И, конечно, благодарить за это. А как иначе!
Но никогда… никогда не чувствовала себя большом ничтожеством, чем сейчас – нежно лаская губами молоденькую, содрогающуюся от отвращения девчонку. За спиной охранник – попробуй дернись! Спину на ленточки разделает. А передо мной героически терпящая мои же прикосновения гордая мученица. О, Господи… Даже когда меня насиловали бутылкой под глумливые издевки гостей, я и то не казалась себе таким дерьмом, как сейчас. Тогда я вызывала у клиентов возбуждение и желание, пусть и замешанное на презрении. Но сейчас же я просто… просто приспособление для издевательства над девочкой. Как плетка. Как кляп. Как вибратор. Красивый и пустой кусок плоти. Не имеющий ни чувств, ни души. Так относятся ко мне гости, и так видит меня пленница. Она даже не ненавидит меня – ненавидят человека, имеющего волю и делающего что-то низкое из страха, стыда, жадности, подлости. Нет… ненависти у нее нет, она просто терпит, сжав зубы…
Видимо, наши жалкие потуги изобразить что-то похожее на лесби-шоу наскучили гостям, наконец-то меня оттащили в сторону, водрузили на стол и понеслось. На животе, на спине, спереди, сзади, в две дырки одновременно, в три... Меня крутят, как куклу. Да я и была куклой, послушно подмахивала во время секса и жалобно пищала, когда участникам казалось, что не достаточно активна и нуждаюсь в подбадривании стеком или плеткой. Как сквозь сон вижу еще двух девушек. Белокурую Лану и рыжую Лиссу. Помню как Лана, выполняя приказ, подскочила ко мне и, зарывшись носом мне в щелку, начала потешно причмокивать. Я чувствовала ее тепло и участие, но даже это не помогло мне как положено «отработать программу». Помню удивленный и встревоженный взгляд Ланы, мои попытки задрожать от страсти, прогнуться, застонать. Господи, как мне захотелось обнять ее, прижаться… Но кого волнуют желания куклы? «Ей плевать, она мертва», верно? Главное, есть податливое тело с разработанными дырками.
Я даже не заметила, как вечер подошел к концу. Большая часть клиентов уснула. Кто-то на диване вяло тискает лежащую, как снулая рыбешка, новенькую. А еще одного оседлала неугомонная Лисса. Вот уж действительно – Лиса! Нам строго-настрого запрещено прикасаться к алкоголю и пробовать еду. Лисса же умудрилась принять такую позу, что закрывала телом от вездесущего ока двух камер наблюдения бокал мартини. И, судя по блестящим глазам и алому румянцу на скулах, не первый.
По-прежнему лежу на столе. Ноги раскинуты в стороны, на внутренней стороне бедер пятна подсыхающей спермы. Подо мной, наверное, целая лужа… Взгляд фокусируется на чем-то блестящем. Десертный нож. Небольшой, не длиннее пятнадцати сантиметров с полированным как зеркало лезвием. Мысль оформилась мгновенно. В конце концов, это только формальность. Логичный и единственный исход. Совсем скоро моя покрывающаяся шрамами шкурка перестанет вызывать интерес. Тогда или сама, или замучают до смерти на потеху тому, кто будет готов заплатить. А выходное пособие тут не предусмотрено. Вот только как украсть нож? Спрятать… там? Выпадет… Ого! Лисса вообще обнаглела! Уже, не скрываясь, из горла хлещет. Сумасшедшая! Прибьют ведь!
Но… если… ее до сих пор не остановили… значит… Я схватила нож. Холодная хромированная сталь удобно легла в ладонь. Как? Как мне пронести его в себе? Я лихорадочно обшаривала взглядом стол, пытаясь найти ответ. И внезапно поняла. Салфетки. Сцапав несколько штук, плотно обернула лезвие. Только б конструкция не развалилась! Другого шанса не будет. Нужно еще. Еще. Вот так. Быстрее. Наконец, в моих руках оказался бумажный сверток толщиной в два-три сантиметра. Ну… только бы обратно не… Обернутый в десяток слоев бумаги нож легко вошел в наполненную спермой щелку. Слишком легко… Я как можно глубже запустила пальцы в киску, стараясь пропихнуть его еще дальше. Что ж… теперь нужно молиться, чтобы ни у кого… хм… не встал. «Успокойся! У тебя паранойя! Кому ты на хрен сдалась под утро!», – прикрикнула я на себя.

– Соскучилась?
Отвожу взгляд от изрезанных запястий и молча смотрю на вошедшего. На полу следы преступления – украденный нож. Еще вчера с блестящим и гладким как зеркало лезвием. Сегодня он изогнут чуть не спиралью, весь в зазубринах, потемневший от крови – я даже не удосужилась его протереть. Зазубрины? Это я им стены колупала полночи. Зачем? Не знаю… Хорошую вещь вот испортила. Нет, сначала я честно пыталась порезать вены. Вон сколько шрамов – два… четыре… семь. Это на правой руке. На левой больше. Перед каждой попыткой настраивалась. Уговаривала себя. Объясняла, что так будет лучше. И даже соглашалась. А потом… Ладно, к черту все. Накажут теперь. Накажут? Мысль показалась забавной. Я хихикнула.
Охранник в два шага пересек комнату и, схватив за волосы, швырнул на пол. Сжалась в комок, ожидая града ударов. Наказание же! Чтоб его! Только бы не рассмеяться! Слово, конечно, очень смешное, но боль-то за ним скрывается вполне реальная.
– Ты что творишь, сука? – чувствительный пинок по ребрам.
Молчу.
– Совсем сбрендила? – может, не рассчитав, а может нарочно, но следующий удар пришелся на грудину снизу вверх. Да такой силы, что винтом перевернулась. Шлепнулась на спину и по инерции попыталась прикрыться руками.
Он возвышался надо мной, как гора, заслоняя собой весь мир. Захоти, его нога опустится мне на грудь и последнее, что буду помнить в своей жизни, это жалобный хруст ломающихся ребер, протыкающих легкие. Продолжает смотреть. Что случи… Ой! Прикрываться же запрещено! Заставляю себя разжать пальцы и развести ладони. Руки словно деревянные – со стуком падают вдоль туловища. Так? Правильно?
Он по-прежнему молча смотрит. Начинаю нервничать. Что я еще не так сделала? Что? Колени сжала? Может это? Слегка раздвигаю ноги – могу и шире, но… приказа ж не было. Разворачиваю руки раскрытыми ладонями вверх. Теперь ты доволен? Ты этого хотел?
Да! Я угадала! Он носком ботинка слегка бьет по внутренней стороне бедра. О! Это мы понимаем. Раздвигаю ноги так широко, как могу, и выпячиваю вверх лобок.
Ох… Неужели решил по киске? Меня пороли по промежности дважды. Больше всего сейчас пугает, что не связана. Как удержаться и не свести ноги после первого же сильного удара? За что!? Ну, свяжи меня, ты же человек. Пожалуйста, пожалей. Хотя бы свяжи.
И тут мои глаза округляются. Он расстегивает ширинку! Ого!
Значит, как минимум экзекуция откладывается. А если повезет, то… Мммм… Я постараюсь.
На самом деле охранники довольно редко нас трахают. Сначала думала, им запрещено. Типа мы для клиентов только. Логика странная, конечно, но тут вообще все странное. Даже когда пару раз меня навестили караульные и отымели хором во все места, сочла это исключением. Когда нельзя, но очень хочется, то можно.
А сейчас думаю, дело в другом. Постебаться, выпороть, зашугать – этого хоть ложкой ешь – кто во что горазд развлекаются. А вот секс… брезгливо. По-моему мы для них не женщины уже, и трахать нас, ну, как козе или ослице присунуть. Помню отвращение и гадливое высокомерие на лицах, когда… Да, понимаю я их. Понимаю. Если бы думала о том, что делаю и как выгляжу, тоже бы так чувствовала. Наверное. Но не думаю. Думать тут вредно. Дорого обходится.
Смотрю на охранника. А ведь этот меня еще ни разу. Боюсь его больше остальных. Только он заходит с издевательским: «соскучилась?». Ох, если бы! Дай ты забыть сначала!
Есть в этом ублюдке что-то особенно жуткое. Он на меня, как на кусок мяса, смотрит. С таким… гастрономическим интересом. Не понимаю, откуда подобные мысли, но четко знаю, будь его воля во время очередной игры, он распорол бы мне живот, вскрыл бы черепную коробку, ленточками снял кожу… Просто, чтобы посмотреть. Но в моем существовании пока заинтересованы. И вивисекция откладывается.
И вот он стоит между моих широко разведенных колен и неторопливо расстегивает брюки. Я выпятила вверх лобок, шея и лопатки прижаты к полу, прогнулась в пояснице – так грудь выглядит немного больше – и смотрю из-под полуприкрытых ресниц. Бедра дрожат от напряжения. Наверно, со стороны это выглядит как страсть. Так даже лучше. Наверное.
Опускается на меня, правой рукой раздвигает половые губы, направляет член. Ох! Два коротких, размеренных толчка, и он погрузился внутрь. Ладони рядом с моими плечами. Он выше, но почему-то глаза на одном уровне. Равномерно двигается, продолжая смотреть мне в лицо. Подглядывать из-под ресниц становится невыносимо. Нужно или зажмуриться или открывать глаза.
Зажмуриваюсь.
Но наступившая темнота не кажется спасительной. Меня словно медленно и неотвратимо вдавливает в пол. Нет не в пол – в землю. Подо мной голодная, мокрая и упругая земля. Сверху что-то тяжелое, и маняще теплое. И толчки такие монотонные в киску. Бум-бум. Бум-бум. Как отбойным молотом. Глубже. Глубже. Вниз. Вниз.
Нет! Не хочу! Я живая! Хочу тепла! Сверху… тепло…
Распахиваю глаза. И в них тут же впивается внимательный взгляд вивисектора. Плевать. Пусть смотрит. Это страшно, но не страшнее темноты, мертвой земли и вечного холода.
Замирает. Взгляд становится рассеянным, обращенным внутрь. По телу охранника пробегает легкая дрожь. Как ни странно, я тоже дрожу. Дрожу от… наслаждения. Странный, нежданный, необходимый как воздух оргазм. Он накрыл меня плотным непроницаемым коконом и, подержав несколько мгновений в объятиях, исчез, оставив после себя испарину на лбу и болезненно пульсирующие запястья.
А охранник… Охранник давно ушел. И нож забрал. Жалко.

В камере нет окон. Часов, естественно, тоже. Но я давно научилась определять время. Кормили строго по распорядку. Выводили в душ тоже. Да и «на выход» – отрабатывать хм… кормежку – тоже забирали примерно в один и тот же час.
Поэтому, услышав в начале коридора шаги, настолько удивилась, что даже прервала свое увлекательное занятие – подсчет крупных песчинок на стене, рельефно проступающих сквозь толстый слой известки.
Я не сразу осознала, откуда появилось это нарастающее беспокойство. Просто внезапно оказалась на корточках, у самой дальней от двери стене. Шаги. Слишком быстрые, чтобы так шли развлекаться. Слишком громкие, чтобы их обладатель желал остаться незамеченным. Шаги стихли где-то в паре метрах от моей двери. Несколько секунд мучительной тишины, затем три оглушительных хлопка. Сердце рванулось из груди и бешено заколотилось в районе горла. Почему-то сразу поняла, что произошло совсем рядом. Нужно… что-то… сделать… Спрятаться? Нащупав влажной ладошкой стену, я попыталась встать. Да. Встать. Нужно встать. Ноги подкашиваются. Противная слабость в плечах, пустота в голове. Тупое желание что-то сделать. Хоть что-то.
Шаги. Совсем рядом. За дверью. Два оборота ключа.
Он.
Я даже не удивилась. Почему-то знала, что это будет именно он. В руке – пистолет. Наверное. Что-то черное. Я не посмотрела. Просто силуэт на фоне двери. Знакомый. Жуткий. А я ведь почти встала. Почти.
БАХ!! БАХХ!!! Показалось, что оглохла, а живот… живот словно разодрали когтями… Больно! Медленно, очень медленно перевожу взгляд вниз – две черные точки размером с монету чуть выше пупка. Жжет… Там… Как во сне, так же медленно я опускаю руки на живот. А!!! За что!?! Внутри как ножами полоснуло. Одновременно во все стороны. И сквозь пальцы потекла густая темно-бордовая кровь.
БА-А-А-Х-Х-ХХХХ… В этот раз прогремело медленно. Так медленно, что я успела поднять глаза и увидеть источник звука. На меня летела черная стальная… оса? Прямо к переносице. Вот гадость! Ненавижу насекомых! Ненавижу ос! Пытаюсь отшатнуться назад, отвернуться, но медленно, слишком медленно. Проклятая тварь куда проворнее. Лоб обдает волной горячего воздуха, и тут же смертоносное насекомое сжирает кожу на виске, вгрызается в ухо… глубже… глубже… глу…

… у меня инструкции…
… послушай, командир…
… просрали на хер…
… не допущу…
… все равно не довезете…
… ваши проблемы…
Странные обрывки фраз слышатся, как сквозь толщу воды. Чувствую нервозность, беспокойство, страх, агрессию говорящих, но смысл ускользает. Очень больно. В животе словно осьминог копошится, на каждый выдох расправляет щупальца и растягивает кожу изнутри как барабан. А слова, будто отбойным молотом по виску. Каждое.
Наверно, я застонала. Два размытых пятна, стоящих рядом замолчали. Одно белое, второе черное. Пытаюсь рассмотреть.
– ………
– Слышишь меня?
Наконец, удается понять смысл сказанного. Но вот ответить… Медленно моргаю. Это правильно. Белое пятно приобретает очертания и получается рассмотреть невысокого рыхлого мужчину в белом халате. Седые как у моржа усы и выцветшие белесо-сизые глаза. Он тоже поймал мой взгляд:
– Не шевелись. Моргни, если слышишь.
Послушно смежаю веки. Даже это движение требует слишком много усилий.
– Можешь спрашивать, но я этого не видел. Понял?
Белесое лицо исчезает, и надо мной склоняется что-то черное. Нет не что-то. Это тот – второй. Смуглое лицо, глубокие морщины под глазами, короткий стриженый ежик. Что-то говорит. Повторяет. Еще раз тот же набор звуков. Но громче. Намного громче. В голове как бомбы взрываются. Не надо… Не надо… Со стоном выдыхаю. Зажала бы уши, если бы чувствовала руки. Ой… А почему я их не чувствую? Грохот речи становится невыносимым. Это бесконечно… Не надо… Не…
Тишина. Он догадывается замолчать. Стараюсь прийти в себя. Открывает рот. Нет!
Мне повезло, он начинает говорить тише. Это вполне можно терпеть и даже понять.
– …моргни, если узнаешь. Понимаешь меня? Понимаешь? Моргни, если слышишь.
О! Это умею. Старательно моргаю.
Передо мной появляется фотокарточка. Смотрю.
– Знаешь его? Видела здесь?
Смотрю… Да… Видела…
– Моргни два раза, если видела.
Да…
Вторая… Третья… Четвертая… Много… Устала… Закрываю глаза… Как же больно… Не могу больше… Открываю… Стоит… Что-то говорит… Опять показывает… Хватит… Пожалуйста…
Больно… Я посплю, хорошо?.. Когда засыпаю, не так больно… Хорошо?.. Хорошо… Спокойно так… И даже почти не больно… Только холодно…
Смотрю на полицейского, держащего стопку фотографий. От него пахнет усталостью и раздражением. А еще страхом. Оказывается, моросит дождик. Так вот почему холодно. Впрочем, уже и не холодно. Полицейский склонился над лежащей на носилках девушкой. Мокрая простыня облепила фигурку, в районе живота расползлось огромное красное пятно. Лицо… Лицо показалось смутно знакомым, хоть и выглядело жутковато. Посиневшие губы, заострившийся нос, резко очертанные скулы. Вместо правого уха сине-черно-бордовые лоскутки плоти, а подушка под ним пропиталась кровью. Полицейский схватил было лежащую за плечи, но его руку кто-то остановил. От неожиданности смуглый выронил фотографии. Карточки разноцветным веером упали в грязь. Ах вот что – это тот первый вернулся. Он врач, оказывается. Как я сразу не сообразила. Вот и машина скорой помощи стоит слева. Последний оттянул веко девушки, посветил фонариком. Бррр… Почему я на это смотрю? К счастью человек в белом халате уже отпустил веко и даже накрыл лицо жертвы простыней. Вот это правильно. Так гораздо лучше.
Теперь можно оглядеться. Осень. Старые липы с желтыми листиками. А дом красивый – почти дворянский особняк, утопающий в вековых деревьях. На пяточке заднего двора три кареты скорой помощи. Прямо на земле стоят носилки с покрытыми простынями телами. Если считать последнюю девушку, то ровно одиннадцать. У гранитного поребрика лицом вниз, положив руки на головы, лежат охранники. Все шестеро. Омоновцы в бронежилетах хаотично перебегают, то от одного к другому лежащему – то тычут им в спины автоматами, что-то кричат, то убегают в дом. Тут же снуют двое мужчин в белых халатах. Но эти больше держатся носилок. Муравейник какой-то.
Дождь накрапывает все сильнее и сильнее. Но мне нравится. И небо это осеннее нравится. Глубокое. Настоящее. Оно – настоящее. И деревья – настоящие. И дождь. И даже особняк с гранитными колоннами, мозаичным парадным входом и чугунной оградой – тоже настоящий.
А остальное? А остальное ничего не значит…
НИ-ЧЕ-ГО.

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную