eng | pyc

  

________________________________________________

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2005

А-Викинг
КЛАССИКА

…Мокрая розга прочертила тугой зад чуть наискось, звонко щелкнув тонким кончиком по краю лавки. Натка коротко и сдавленно охнула, а Папик так же коротко чертыхнулся – лавка не попа, с одного неудачного удара кончик прута сразу отломился, укоротив розгу сантиметров на пять. Ничего, зато потолще будет… Снова сплетение коротких звуков – короткого легкого свиста на теле, короткого яркого стегания, короткого приглушенного «м-м…!». Вторая розга легла лучше – может, оттого, что Папик отошел чуть назад, может, приноровился, а может, и Натка почти незаметно приподняла над лавкой бедра…

Гордое название «Тюбинг-кросс-плаза» перевести на нормальный язык было трудно. Особенно «плазу» в сочетании с автомобильной покрышкой, обтянутой чехлом – хотя посетителям крутой горы на среднем Урале было явно по фигу. По фигу не гора, а то, как называется самое крутое место отдыха райцентра – ну совсем рядышком от крутых полутораэтажных коттеджей местной знати и «олигархов в два магазина».
Короче говоря, тюбинги летели с «плазы» вниз через трамплины и виражи, дети пищали от счастья, дородные матроны, едва влезшие в середку тюбинга, радостно повизгивали, их кавалеры, оторвавшись от пластиковых стаканов, вместо тюбингов летели вниз на собственных задницах: всем было хорошо, весело и почти не морозно. Опытные хозяева «Тюбинг-кросс-плазы» даже держали два буфета – один на старте, второй внизу. И правильно – кто это по трезвяне обратно на такую гору назад полезет, да еще с тюбингом на привязи?
Папик* тоже слегка размялся в верхнем буфете – кстати, не пришлось даже оттопыривать презрительную губу – в скелете старого «Икаруса», приспособленного под буфет, обнаружился даже неплохой виски! А Натка, покосившись в сторону тюбингов, с твердой решимостью пошла влево – на трассу, пробитую нормальными лыжниками. Помахала Папику рукой, поправила прикольную шапочку с помпончиком и старательно пошла по трассе – «Райцентр-Ванкувер».

* Папик – сборное название серьезных дядечков, которые могут себе позволить не только возить девочку куда надо, но и делать с ней, что надо. Прим. автора.
В данном конкретном случае – замаскированное название конкретного дядечки. Кстати, очень хорошего... Прим. Натки.


…Горящая полоска на бедрах приглушила наивное желание «слышать». Почему она решила, что должна «слышать» звук стегания по собственному телу? Даже резкого сердитого свиста розги почти не слышала – вот только мелькнет неясная тень от взмахнувшей руки – и тут же резкой линией огонь на голом теле… Какое тут слышать! Разве что свое собственное «м-м-м»… Не, надо все равно услышать… прикусила губы, задавила в себе пятое (или шестое?) «м-м-м!» и успела только ухватить негромкий скрип дерева. Только на очередной вспышке огня – «м-м-м» опять на том же месте… ой блин, больно!!! – поняла, что это скрипнула от ее тела лавка – широкая, темная, длинная, тяжеленная… настоящая лавка! И дернулась еще сильнее, еще охотнее – почти попала в такт удару, круто вильнула задом, выгнулась – ооохххх… меня секуууут… по-настощеммм…мммм!

– Вау! – художественно утонув в сугробах, притороченный справа от основных корпусов бывшего санатория домик с зеленой крышей сразу настраивал на какой-то сказочный лад. Резные наличники, не стилизованные, а реально толстые бревна, бурливый дымок из трубы, едва пробитая тропинка к крылечку. И даже противно-нерусское «Вау!», которое так бесило Папика, осталось без последствий: даже его проняло предоставленным на пару недель местом отдыха.
Внутри было еще лучше – таких мастеров надо на Рублевку звать: если и была стилизация под старину, значит, она наложилась на старину настоящую – не будет же мастер специально трещинки на русской печи делать! Печку можно было даже топить – хотя почти и не видные за досками обшитых стен батареи отопления и без того работали старательно. А уж пристроенная в торец дома баня была выше всяких похвал – крепко настоенным ароматом трав и веников сваливало с ног даже в предбаннике.
– Вау! – там была даже кадушка! Настоящая, липовая, с проушинами, которую Натка самолично вытащила в коридорчик, сразу же гордо названный сенями – «Розги держат в сенях!» – то ли вычитала где, то ли Папик сказал… Не важно!

…Кольнуло болью в прикушенных губах – перестаралась, чтобы молчать, дурочка… дурочка с переулочка, не порть губы – дернулась вперед, подтянула руки и вместо губ отчаянно куснула толстую, мохнатую веревку, туго спеленавшую запястья…
Или это он перестарался, протягивая мокрый прут на тугой, желанной заднице девчонки? Молодец, сама догадалась – зря что ли связывал? Теперь ей полегче будет… наверное… десять! И еще разок, снова с короткой протяжкой, в ответ с крутым изгибом тела, вскинутым коротким ударом зада, судорогой стройных красивых ног. Красиво лежит девочка… умница… И веревка хорошая, как она ее назвала? Пенка?** Ничего, выучишь название – двенадцать!! Молчит ведь, негодница-упрямица! Ничего, все впереди!

** Вообще-то это была пенька. Не путать с пенкой для бритья или для герметизации унитазов. Толстая, мохнатая, серая… красиво! И руки держит очень даже неплохо! Прим. Натки.

Папик неторопливо протащился по сугробам на опушку у лыжной трассы. Мимо с шелестом пролетел лыжник, неплохим коньковым ходом. Потом второй, третий… Минут через десять мелькнули уже знакомые лица и костюмы. Еще десять минут – снова… Папик махнул рукой, тормозя одного лыжника, словно машину на трассе:
– Не видели там девушку в сине-белом костюме?
– Это которая классикой идет? Уже поворот прошла.
Папик глотнул из замерзающего в руке стаканчика. Гм… Классикой?
А Натка и не знала, что идет «классикой». Просто сопела себе под нос, шуршала лыжами и каждые сто метров останавливалась – то красивые заснеженные деревья, то стук дятла, то тихий шепот упавшего с сосны морозного сугробика…
Приехала довольная, раскрасневшаяся, сделала завлекательную потягушку (на зависть снова пролетавшему мимо лыжнику) и снова пошла на круг. Папик терпеливо ждал. Тем более до буфета недалеко, а ребенок пусть потешится. Классика все-таки!

…Лавку пришлось освобождать специально. И вообще, использовать такую капитальную и тяжеленную конструкцию в качестве подставки под глиняные горшки и прочую фигню на кухне – полный маразм… Так они решили с Папиком на редкость единогласно, хотя повозиться, вытаскивая лавку из кухни к печке, все-таки пришлось. Длинная! Во весь Наткин рост, да еще и запасом. И широкая – когда Натка легла для пробы, даже не раздеваясь, краешки с обоих сторон шире попы были – а Натка у нас никакой не скелет, бедра 96 см. Вот!
– А что еще нужно, чтобы было «совсем-совсем-совсем» по-настоящему?
Оказалось, что нужно еще много чего. И в первую очередь – розги…
Далеко ходить не пришлось. Да и не смогли бы, будь роща чуть подальше – снега и так навалило, хоть прячься. Но березки порадовали – молодые, стройные, хоть коллекцию прутьев собирай, на все случаи жизни и порки. Натка уже в домике старательно примерила нарезанную лозу к своей попе:
– Вот эти надо подрезать, а то длинные. А эти короткие будут, правда? – наивно-старательный взгляд из-под пушистых ресниц. Папик аж поперхнулся сигаретой, хотя мог и придержать поперхивание в запасе:
– Не, поверх джинсов мерять вроде не то, я сейчас так померяю… реально…
Тщательной примерке прутьев «в реале», то есть на голом теле, помешали сначала руки Папика, потом и он, гм… целиком. Даже до дивана не сразу добрались, но это уже к нашей классике отношения не имеет. Зато, отдышавшись, Папик наконец раскрыл секрет купленной по дороге на местном рынке квашеной капусты.
Натаскав в кадушку (ту самую, которую Натка уже вытащила в «сени») горячей воды из бани, они в две руки замочили там свежесрезанные и уже (ну почти что хорошо!) примерянные прутья. И туда же Папик щедро вывалил всю квашеную капусту.
Догадливая Натка, так и не успев толком одеться после попытки примеривания (зеленая военная рубашка едва до талии и меховые тапочки – не в счет, правда?) подытожила:
– Это типа для солености, да?
Подумала, почему-то поежилась и то ли спросила, то ли согласилась:
– А давай, ну… чтобы не «типа», а как по настоящему… солеными? Да?
Папик ну почти что согласился, потом сумел-таки оторвать взгляд от щедро раздетой девчонки и мужественно отказался:
– Нет, зайка, нельзя солеными. Это уж того… слишком.

Классический антураж этого домика, даже если забыть про хороший телик и явно не старорусский мангал на утоптанной площадочке слева от крыльца, не нарушал даже персонал – истопница, она же кухарка, она же уборщица, появилась только раз, при передаче ключей от всех подсобок и прочего. Убедившись, что Папик не совсем идиот и сумеет запихать дрова в банную печку без ее участия, на всякий случай оставила нацарапанный на бумажке сотовый телефон («типа если чего надо…») и исчезла. Все остальное время им никто не мешал. Переодеваясь в лыжный костюм, Натка через стенку (Папик был в своей комнате – ага, как и положено!) сообщила:
– Надо было взять сарафан! У меня есть, настоящий, с вышивкой!
– А сарафан тебе зачем?
Натка не стала пояснять Папику, какой он глупый, и вообще что вы мужики понимаете! Перед настоящей лавкой, возле настоящих розог, перед самой-самой настоящей поркой – ну разве спущенные плавочки заменят послушно вскинутый вверх сарафан?? А еще полковник, а еще умный… Чурка, вот ты кто!
Надувшись, загрузила в машину лыжи, втихаря показала ему в спину язык и все-таки по дороге засмеялась:
– На лыжах в сарафане!
Пока хихикала, они и нашли поворот на ту самую «Тюбинговую плазу»...

Баня была хорошая. Уж в этом они оба понимали неплохо, даже городской по сущности своей Папик. Травами поддали в меру, чтобы сердце не в перебой, пивка где надо плеснули, выползли из парилки красно-вареными раками, слегка повизжали (в смысле – она, Папик скорее охал) от ковшиков холодной воды. Бросало в жар и от бани и от желания – даже выговорила не сразу, а с придыханиями и перерывами, изгибаясь под его крупным телом:
– Сейчас… надо… розгами… сейчаа-а-с….
Мокрая, в спутанных мокрых волосах, забыв про всякую ерунду «задранных сарафанчиков», облизнув жаркие губы, встала на коленках у темной скамьи, протянула вверх и вперед руки.
Туго легли кольца пеньковой веревки, холодком отдались по телу капли воды от встряхнувшихся из кадушки розог. Без слов легла на широкие доски, гибко сыграла спиной и бедрами. Повинуясь его рукам, плотно свела ноги: да, он прав, не надо сейчас так открыто и призывно… не время… все будет потом…
Снова кольца веревок, уже на лодыжках. Плотно распялась на скамье, ткнулась лицом между рук, сквозь зубы, ртом в горячий жар холодной скамьи, напряженно и нервно вытолкнула слова:
-Секи меня… С-с-ссеки меня!

Обратно с «Тюбинг», которая «плаза» за рулем пыхтела Натка: Папик довольно мурлыкал от своей виски, как кот от валерьянки, а местные носители полосатых жезлов наверняка приметили чужую и небедную машинку… Чего нарываться, время на них терять?
Один раз, правда, чуть в сугроб не улетела – когда он ей про классику рассказал.
Ну, в сугроб не считается, вылезла, даже Папик за руль не пересаживался, а насчет классики ей очень понравилось. И вырвалось, наконец, то, что вертелось на языке и не давалось в мыслях с самого утра:
– У нас будет классика! Совсем-совсем настоящая! Вот!

…Веревки, скамья, баня, печка, кадушка… В такт розге бились в голове то ли слова, то ли образы. Жар свистящих прутьев высушил тело от банной воды, снова заблестело, заискрилось голое тело уже от капелек пота – билась, извивалась, всем телом отдавалась прутьям девчонка, принимая резкие полоски то каменно сжатыми, то бесстыдно оттопыренными, вскинутыми навстречу пруту ягодицами. Сквозь сжатую зубами веревку хрипела и мычала непонятные даже ей слова. Боженьки, как больно… Боженьки, как горячо… Боженьки, это все взаправду-у-у!!!
– …у-у-у!
– ?! – остановилась розга на замахе.
Не слышала, скорее поняла, оттолкнулась ртом от веревки и наконец-то открыто, честно, в голос, вскинулся короткий просящий крик:
– Розгу-у-у!!!

Как в горячем сне, еще вздрагивая и прикушеннно дыша сухими губами, ощутила под собой вместо лавки прохладные простыни. Толстой серой змеей упала с ног веревка, непослушный узел долго упрямился на руках. Сверху легла прохладная, влажная ткань – поежилась, дернулась, и он понял, послушно убрал с нее простынку – хочу лежать голая, исполосованная, чтоб вон тот лик на темной иконе в углу смотрел на меня, грешницу… которую высекли… которая виновата… которую совсем по-нас-то-ящему…
Почему-то прятала глаза от Папика, который настороженно присматривался – не того ли он девчонку? Натка с ремнями хорошо знакома, а розги не шуточки… Ткнулась носом в подушку, чтобы не разглядел горящих в желании глаз. Но может, тело выдало? Дрогнули ноги, сначала несмело, а потом решительно – в стороны. Руки под груди, бедра повыше, бесстыдно блеснувшим снизу бедер, взмокшим уже не от пота… И снова хриплые, длинные, желанные стоны. Не отличишь от розги, правда?

Мерцал пристроенный слева от печки телевизор. В полумраке от экрана почти и не видно, что тут все настоящее. И дом, и стены, и все-все-все…
И они настоящие. Папик настоящий, строгий и сильный, и она настоящая, голая и послушная, прижавшаяся к его боку. Сквозь ресницы, глядя и не глядя в ночной экран, сквозь спутанные волосы, шепча и не шепча, прося и приказывая:
– Я на ихней кухне соль нашла…
В его темноте вопросительно вскинутая бровь, осторожное касание припухших, еще жгущихся полос на бедрах.
– ??
– Я хочу настоящую классику… Я уже высыпала соль в кадушку. И у нас теперь будут самые-самые… розги…
Палец на ее горячих губах.
Мотнула головой, прогоняя этот вредный непонятливый палец:
– Я буду для тебя кричать!
Потом спрятала лицо на его груди и почти совсем неслышно шепнула:
– Нет, я буду для себя… и это будет совсем настоящее.

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную