eng | pyc

  

________________________________________________

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2005

А-Викинг
ЧУЖАЯ ЛАВКА

Мария с неприкрытой бабьей завистью оглядела сочное, налитое тело девки:
– Ну, ровно как кошка сытая… ишь, потягушки устроила…
Катька довольно усмехнулась и изогнулась еще раз, блаженствуя в жаркой истоме хорошо протопленной баньки. Даже шутливо промяукала, «царапанув» ногтями стенку пахнущего квасом и мятой предбанника. А Мария, едва сдержав желание зло щипнуть тугие шары грудей с вишневыми сосками, деланно-весело подмигнула:
– Иван-то глубоко засаживает?
Катька густо покраснела и обиженно отвернулась:
– Да ну… удумаешь тоже… не было ничего такого!
Мария въедливо прищурилась:
– Зад-то у тебя хорошенько ремнем расписан!
– Ну и что с того? – откровенно обиделась Катька, – будто тебя не пороли…
– Меня папаня порол, да муж теперича вожжами жарит… Так они-то свои, кровные! А у тебя дядька не-поймешь-какой-юродный, неужто не поласкает, не приголубит такую кошечку? Неужто по голым булкам и ладошкой не пришлепнет?
Катька надулась еще пуще:
– Он… Он… Хороший и строгий! Он не голубит, а если уж порет, так порет!
– Ну и я говорю, порет!– скабрезно разулыбалась Марья. – Небось и платье не сымаешь, когда порет?
– Сымаю… – проворчала Катька. – Порет как положено, у него строго – заголилась и получай… А насчет чего лишнего – напраслину говоришь…
Не добившись своего, Марья перевела разговор на что-то другое, но неприкрытое ехидство и чуть не злоба, внезапно рванувшиеся из груди этой сочной молодухи, запали в душу девушке. Иван действительно приходился ей настолько далекой родней, что даже по тесным деревенским меркам не определишь… Так уж вышло, что последние два года они жили вдвоем с молчаливого и даже одобрительного согласия более близкой родни Катерины: все же мужик в доме, хозяйство не пропадет… А девка вырастет, там видно будет!
Поздним вечером, когда сизые космы тумана уже пропали в темноте, и дядька Иван собрался гасить свет, девушка тихо позвала его из своей комнатки.
– Чего тебе, Катеринка? – дядька возник на пороге, обрисовавшись в дверном проеме широченными буграми плеч и большой косматой головой.
Катька сбивчиво пересказала ему Марьины слова, надеясь на утешение и такое любимое движение Ивановой ладони: от затылка к плечам, по волне густых волос расплетенной на ночь косы.
Однако Иван молча застыл, задумчиво поскреб бороду, так же молча снял с печки кисет (покупных сигарет не признавал), свернул толстую самокрутку. Выдохнул клуб терпкого дыма и лишь потом заговорил:
– Ну, видать, ты и вправду заневестилась, Катька… Не дело, значит, мне уж тебя наказывать… На чужой роток не накинешь платок – а кто ж поверит, что такую сладкую красавицу не потискать да не поласкать душевно? Одни ведь живем… Вот и разговоры… Марья – дура, от голодухи на мужика бесится, но язык распустит, и ославят тебя, Катеринка… Хорошо, что сказала. Спи, невеста…
Ушел к себе, лег, ворочался… ну бабы, ну стервы… Ведь чуяла душа, что не зря Мария так крутится рядышком, так и норовит прижаться или под руку подставиться… Сел на кровати, снова закурил и почти не удивился, когда по доскам пола послышались легкие босые шаги:
– Дядюшка Иван… (Катерина всегда называла его именно так) Давай плюнем на их всех… Пусть будет как раньше… Я люблю тебя даже когда ты меня лупишь… Я тебя тогда еще сильней люблю! Я чего хошь для тебя сделаю!
– Ну-ка брысь спать! Ишь ты…любит она… егоза…
«Хотя какая там егоза!» –подумал сам себе, провожая взглядом фигуру в тоненькой ночной рубашке: девка и вправду самый смак, титьки рубашку задирают, бедрами поведет – аж волна по телу, и по ночам во сне стонет да мечется… Созрела красочка! Как есть созрела!
И на другой день и на третий Иван как-то по-другому стал смотреть на свою Катьку, (даже не замечая, что думает уже как о СВОЕЙ), подмечая ее движения, повороты тела, изгибы ладной фигуры. Но, раз почувствовав ее «своей», он попал в мертвые тиски между откровенным желанием и опаской навредить девушке… Детское «люблю и хочу»? Или серьезные слова? Не умею, вздыхал Иван – как тут поговоришь, как узнаешь? И решил – пусть идет как идет, куда выведет… А коль языки бабьи в роспуск пошли, надо наперекосяк сделать! Тяжко, но – придется…
И после субботней заутрени, сбросив у банной печи охапку ровно наколотых дров, мрачно проговорил:
– Вот такие дела, Катеринка… Придется тебе нынче на чужой лавке отлеживать…
– Это как на «чужой»? – не поняла Катька, уже запарившая в котелке дикие травы – протирать горящие бедра после субботней лупки.
Иван неуклюже пожал плечами, ворчливо пояснил:
– К Степану отведу… у него Светка такая ж как ты. Когда ее порют, мать да бабка глядят. Вот и тебя… там… посекут.
– Не пойду в чужие! – вскинулась Катька. – Не хочу! Дядюшка Иван, сам выпори! Хоть втрое больше всыпь, не хочу в чужие!
– Ну-ка мне! – построжал голосом Иван. – Нельзя уж нам… Чтоб один на один… Пока ты на лавке голеньким елозишь…
– Ну и чего? – тихо спросила Катеринка. – Так скажи, не буду елозить… буду как деревянная лежать…
Иван аж крякнул: прикидывается или вправду не понимает, о чем разговор? Потом посмотрел в глаза – не поймешь… Серединка на половинку: тело просит, а сама девчонка и не поймет, чего просит…
Да ладно уж, тут как бы с собой совладать! Ведь и вправду как к скамье идет, как ложится, как круглый зад кладет да потом под прутами взбрыкивает – тут уж нет сил, как охота за тугие бока приподнять, крепкий зад повыше вскинуть и…! Ух, упаси господи от греха окаянного!
Упрямо мотнул головой:
– И не перечить! Тута тебе не игрушечки! Под чужими полежишь – зато разговоров не станет.
Катька задавила решительное «нет» и вдруг севшим голосом спросила:
– А ты у Степана меня пороть будешь? Или меня Степан будет?
– Степан… – неохотно ответил дядька.
– А ты даже глядеть не станешь, как чужой мужик меня голышом на лавке распинает? – она и сама не поняла, что этот вопрос задавала не девчонка, а вдруг проснувшаяся женщина… Вопрос как последняя надежда, как палочка-выручалочка. Черт с ним, со Степаном – но ей нестерпимо захотелось, чтобы снова Иван, чтобы всегда только Иван…
– Вот потому и не буду… что у чужих. А ты гляди, Катеринка – там бабы к тебе ох как приглядываться будут… Бабы Степановы, жена да бабка, велели тебе не подол заголять, а совсем нагую сечь…
Ничего нового в этом нет – почти всегда секут голыми, но то, что это намеренно и особо подчеркнули, неприятно резануло по сердцу.
Катерина отвернулась, спрятала глаза под упавшей на лицо прядью волос… Но Иван почувствовал что-то новое, искрой мелькнувшее в накаленном, почти злом, обиженном воздухе между ними. Оба смолчали. Оба механически и коротко доделали мелкие дела по хозяйству. Также молча Катерина вышла к калитке, в пол-оборота посмотрела на сидевшего у крыльца Ивана, спрятанного за клубом самосадного дыма. Коротко вздохнула и пошла к чужим…
Не проронив ни словечка, кроме послушно-вежливого «здравствуйте», деревянным идолом простояла в уголке, пока юркий чернявый Степан при сборе всего семейства стегал свою Светку. Та была ровесницей Катерины, но тонкая, словно лозинка, вертлявая в отца, глупо-смешливая от непривычной ситуации – в комнате была подружка, которая не просто поглядит за поркой, но и сама потом попробует того же! Мать и бабка Светки вроде и занимались какими-то своими делами, но привычно видели все, что творилось в большой горнице. Светка в ночной сорочке вытянулась на толстой пластине скамьи, Степан снял с гвоздя крепкий ремень и возникшая словно ни откуда бабка самолично задрала подол Светкиной рубашки едва не до лопаток, оголяя спину и бедра. Светка сразу же замерла, накрепко стиснула половинки зада и резко задергалась в такт отцовским ударам. Так и отлежала все сорок ремней, звонко ойкая и добела сжимая узковатые, но сильные бедра.
Степан ухмыльнулся, показывая концом ремня на лавку:
– Давай, вторая доченька, твой черед.
Катерина шагнула к лавке, как сквозь вату услышав ворчание Светкиной матери:
– Ты еще в шубе ложись… Сымай рубашку напрочь, не в гостях, а пороть привели…
Катерина задавила обиду, и решительно стянула рубаху прямо там, где стояла. Не прикрывая руками яркой, спелой наготы, прошла через всю горницу к лавке и, словно не замечая оторопелых глаз, вежливо спросила у Степана:
– На лавку? Или на двор, на козлы дровяные? А то что ж мне…стыд не дым, глаза не выест!
Пряча глаза от жены, Степан порол Катеринку с плеча, мстительно отпечатывая на белом заду девушки налитые полосы широких рубцов. Она лежала почти без движений, только изредка судорога пробегала по красивым ногам и изгибала в талии юное тело. Она почти и не понимала, как сильно хлещет ремень, как колышутся от тяжести ударов полушария зада, только одно слово вспыхивало перед зажмуренными глазами – Чужие…чужие…
Не считала удары. Краем сознания только уловила, что давно уж за полсотни, когда знакомая даже на ощупь рука коснулась головы и волос:
– Ну все, Катеринка, подымайся…пошли домой…
Он вошел незваным и нежданным – теперь Степан виновато отводил глаза не от жены с тещей, а от Ивана, расширенными глазами смотрела на огромного мужика еще не отошедшая после собственной порки Светка… А Катерина, тоже не глядя на него, равнодушно накинула рубашку, натянула платье и также отрешенно пошла следом за ним, не забыв в дверях остановиться и поклониться хозяевам дома.
Не успела затвориться за ними их собственная домашняя дверь, как Иван тяжко бросил:
– Прости меня, Катеринка… Хотел, чтоб без пересудов… прости за чужую лавку… Я хотел…
– Не надо, дядюшка Иван! – она подняла на него глубокие ясные глаза. – Я все понимаю… На той неделе мне к кому идти, на чьей лавке распинаться?
– Ну, перестань же, Катеринка! – скрипнул зубами Иван.
Она повернулась к нему и посмотрела снизу вверх, не доставая головой до плеча и все равно глядя как глаза в глаза.
– Хорошо… Не буду. Я всегда тебя слушалась. Только напомни, как надо слушаться!
Он понял ее… Медленно кивнул:
– Напомню…
А она сделала шаг навстречу, не стесняясь никого и ничего, закинула руки ему на шею, обвила и прижалась горячим телом к широкой груди:
– Не хочу на лавке… От чужой пока еще живот стыдом сводит… Хочу на кровати… На твоей…
Почти оттолкнула, метнулась в сени, тут же вернулась с тяжелым пуком мокрых прутьев. И металась на Ивановой кровати, бесстыдно и жадно раскидывая ноги, то снова судорогой плотно сводя ляжки, подбрасывая зад, подметая спину волной волос и хрипло, надрывно и сладко считая:
– Двадцать… двадцать пять… Еще-о-о!!! С-сымай кожу с зада-а-а!!! Со-орок…
Обмякла на семидесяти, в мягком тумане парилки очнулась, с рычанием дикой кошки повела бедрами под его руками, что втирали мазь в исполосованную наготу, нашла силы поймать эти сильные руки, завести под голодные без ласки груди и призывно вскинуть зад:
– Бери меня…
Тихо и сладко улыбнулась от мимолетной боли между ног, и снова проваливаясь в забытье, счастливо слушая несвязное бормотание своего мужчины:
– Никаких чужих, красочка моя… любовь моя… все сам… только сам… теперь всегда сам…

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную