eng | pyc

  

________________________________________________

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2005

А-Викинг
ТИХИЙ ЧАС

Из серии «Дайчонок»

Сначала в дверях появилась объемистая сумка, потом белый халат, туго обтянувший очень знакомую фигурку – причем обтянувший именно самую вкусную часть этой фигурки, и лишь потом сама ее обладательница. Порядок появления объяснялся довольно просто – пропихнув в палату сумку, она еще доругивалась с кем-то в больничном коридоре, двигаясь за сумкой попой вперед. Расставив все точки над «и» и победно захлопнув дверь, Данка наконец явила всему миру мордашку не менее привлекательную, чем то, что было обтянуто халатом.
Весь мир, слегка опешивший от ее появления, представлял собой одного-единственного пациента элитной больничной палаты, которая слегка напоминала офис разложенными сразу на двух столах бумагами, мерцающим экраном ноутбука и регулярно «вякающим» телефоном.
– Офигели, блин, поназначали тут всяких режимов посещений, здравствуйте, Владимир Дмитриевич, чуть сумкой по кумполу не настучала этой дурехе, видите ли, тихий час у них, я говорю, у меня передача срочная, шеф ждет, работать надо да и пельмени стынут, короче, пока халат не напялила, не пускали. Вот.
Перевела дух, и, наконец, осмысленно улыбнулась:
– Здравствуйте…
– Гм… – Самый Любимый В Мире Шеф поправил очки, слегка запотевшие от ее ураганного появления. – Какие… пельмени?
– С грибами… Горячие, – ткнулась носом в ему в грудь, в спортивный костюм, который даже тут напоминал застегнутый китель. Прижалась под его руками, опущенными на плечи. – В больницах же не кормят нормально, – начала заранее ворчать, представляя его реакцию на горшочки-кастрюлечки.
– Ох, ну ты и чудо ты у меня… в перьях…
– Не-а. В халатике, – потерлась носом теперь о щеку, не отпуская, считая секундочки долгожданной близости. – В противном больничном халатике… Я его скину сейчас…
– Ага. Пельмени. С ложечки. И кашку манную…
– Не-а, – опять закрутила головой, – не манная… Я из манной уже выросла, а вы пока не того… не доросли. Не такой уж и дедушка. Все зубы на месте. Не манная кашка. Березовая… – покраснела, но смотрела снизу вверх чуть-чуть с вызовом. – Ну, даже не березовая… а ивовая…
И тут же выскользнула из обнимавших рук, даже не давая ни ответить, ни тем более возразить, деловито распихала на столе бумаги, освобождая жизненное пространство для своей бездонной сумки. В ней действительно оказались не только привычные больничные передачи типа всяких соков и крутобоких яблок, но и старательно замотанный в толстое полотенце глиняный горшочек с горячими пельменями.
Шеф только молча качал головой и переводил взгляд то на сумку, то на Данку, летавшую между холодильником, столом и сумкой. Что-то, завернутое в опять же в полотенце и еще в целлофановый пакет, она тут же убрала в сторону.
– Данка, чудилка, тут же на взвод голодных солдат…
– Ничего. Вы справитесь! Я в вас верю! Я пока бумаги готовые заберу, новые достану, а вы – пельмени.
– Данка, да я…
– Сейчас у нас кто-то допререкается… довозражается… доотнекивается… А кофе не дам! Нельзя!
– Так у меня же не сердце. У меня…
– Не дам! Врачиха сказала, нельзя! Я спрашивала! И вообще, пока я в халатике, я начальство! Вот!
– Ну, некоторые личности только что грозились этот халатик скинуть…
– А вот не скину! Пока не поедите нормально!
– Садистка…
– С кем поведешься… Ой! – потерла попу, увернулась от повторного шлепка и заняла позицию на другом конце стола. Демонстративно зашуршала бумагами, всем своим видом давая понять, что диспут завершен, не надо никого шлепать и всячески возбуждать, и вообще ничего на свете больше не будет, пока не доедятся все-все-все пельмени. Горячие и грибные. Вот.
Шеф у знал, и все понял правильно, покорно углубляясь в пельмени. Хорошо знал. Если точнее, он ее и «сделал», как в песенке – слепил из того, что было.
По мнению Данки, «было» непонятно что – провинциальное, глупое и наивное, никуда не годное ни сейчас, ни потом. По мнению Владимира Дмитриевича, «было» и есть – красивое и умненькое чудо, слегка взлохмаченное, с глазами бездомного котенка и готовностью то ли отчаянно царапаться, то ли мурлыкать… С блестящими задатками – эдакий природный алмазик, который мог заиграть настоящим бриллиантом. Мог и должен – хотя огранивать и шлифовать его было ох как непросто.
Их довольно обычное знакомство в пределах первой студенческой стажировки неожиданно для обоих превратилось… Нет, не в стандартный служебный роман умудренного годами шефа и смазливой секретарочки, не в любовные отношения, не в систему учитель-ученица. Хотя там было и первое, и второе, и десятое… Не искали никаких причин, не хотели заглядывать далеко вперед, жадно впитывали друг друга, и только краешком сознания удивлялись, как легко и просто вписались друг в дружку их непростые характеры и ломаные судьбы. Впрочем, это их глубоко личное дело – они довольно жестко не допускали в свой маленький мирок никого постороннего, и мы тоже туда лезть не будем…
Тем более, что Самый Любимый В Мире Шеф наконец справился с пельменями, с сожалением посмотрел на термос, куда никто не и собирался (врачиха сказала, низззя!) наливать вкуснявый кофе и осторожно закурил у приоткрытого окна. (Тоже низзя!) Данка выложила на стол несколько журналов и демонстративно поджала губы: знала бы, что эта дуреха-медсестра такая дуреха, фигу бы выполняла просьбу Дмитрича, ваабще офигела, не пускать вздумала, хрен ей, а не журналы. Вот!
Владимир Дмитриевич настороженно посмотрел на Данкину сумку: что еще могло появиться оттуда на свет божий, было совершенно непредсказуемо. Направленному взгляду помешала Данка, наконец отпихнув никому-никому-никому ненужные бумажки и осторожно пристроившись рядышком. Засопела от удовольствия, чуть не замурлыкала, когда снова сплелись его руки, когда чмокнул в пышные волосы и просто крепко прижал к себе, убаюкивая и защищая…
– Я скучаю… – шепнула, потом еще раз. – Очень скучаю… Уже столько времени нету и нету…
– Всего пятый день, – убаюкивали его руки.
– ЦЕЛЫЙ пятый! – заворчала, устраиваясь в них уютнее и удобнее. – Сидит тут, дуры всякие дежурные кругом него бродят, а там Дайчонок один… Совсем один, брошенный, нецелованный и невоспитанный. Вот…
– Приду весь здоровый, отремонтированный и новенький, сразу и будем воспитывать нашего Дайчонка.
Молча помотала головой. Замерла… Еще раз помотала, втираясь сопелкой в плечо и туда же шепнула:
 – Дайчонку нельзя ждать. Он плохой делается, – секундная пауза и просьба. – Идите пока, отнесите журналы этой… чувырле. Я тут подожду.
Он попытался поднять ее голову, чтобы заглянуть в глаза, но она не далась, уперто протирая носом дырку в его плече. Провел рукой по голове, огладил волосы и решительно встал. Взвесил на руке пачку журналов «этой дурехе», обошел стол, мельком глянул на тумбочку, на тот таинственный пакет в мокрой целлофановой упаковке и, не оборачиваясь, вышел.
Когда вернулся, тщательно запер дверь, еще из маленького палатного тамбура увидев, что тот пакет уже пустой, превратился в мокрое полотенце поверх целлофана. Догадывался, знал, что увидит – но сердце забилось, словно в самый-самый первый раз. Год назад или целую вечность назад: кто их считал, эти минуты и дни!
Она лежала, скинув с кровати одеяло. Лежала послушно, аккуратно и ровно, свежая на свежих простынях, уткнув свою хитрющую сопелку между вытянутых вперед рук. Тот самый «противный» больничный халатик только краешком виднелся из-под остальной одежды – она любила встречать его вот так, бесстыже голая или невинно нагая. Лежала и ждала, не признавая никаких веревок даже тогда, когда укладывала сама себе на спину тонкую злую плеть или к запаренных прутьев. Так было в первый раз и в пятый – всегда сама, всегда послушно, всегда с настороженно замершим дыханием и ровно вытянутым телом… А в шестой раз она гибко скользнула к нему лежа, по ковру, игривой кошкой с зажатой в губах длинной розгой. Тогда он поднял ее с колен, поцеловал в сжимавшие прут губы и отрицательно покачал головой:
– Лишнее. Будь выше…
Потом был седьмой раз и сто седьмой. Были и легкие судороги тела под узким ремешком, и смачный шлеп мокрой кожаной полосы, были и тяжелые, мучительные стоны и нервное, жаркое «Еще!!!», когда из-за этих стонов замирала вскинувшаяся было розга.
Какой раз было сегодня? Да какая разница… Главное, что он был – снова. Снова она лежала ровной обнаженной стрункой, снова темным росчерком ждали уложенные на спину розги, снова замерло дыхание и чуть-чуть, незаметно, приподнялись в ожидании плечи… Взял розги со спины. Коснулся тугих крепких ягодиц – то ли кончиком прута, то ли губами… Замирая от ожидания, не посмела даже шевельнуться, хотя сладкой волной заныло в низу живота, захотелось хотя бы немножко, ну совсем чуть-чуть… ну вот совсем чуть раздвинуть плотно сжатые ноги…
– М-м-м…
Это про себя, это совсем про себя, вовсе и не отвечая на короткий, совсем несильный писк розги, стегнувшей попу.
– М-м-м…
Чуть сильнее, словно впервые, словно заново примеряя тонкие ивовые лозинки к голому телу Дайчонка, и только с третьей розги, когда прутики, наконец, хлестко и сильно прочертили на бедрах жадный поцелуй красных полосок, длинно выдохнула, разрешила себе шевельнуться и приподнять, всего на миллиметрик приподнять послушные, откровенно зовущие и ждущие бедра.
– М-м-м…
Мокрый, заботливо сбереженный пучок ивы взлетал, обещая поцелуй боли и бедра девушки принимали этот поцелуй нетерпеливым, коротким и жадным рывком. Нервно сжатые кулачки сплелись один с другим, напряженно сжались ноги – розги стали пробирать девчонку, все острее и жарче просекая тонкие вспухшие линии полосочек.
– М-м-м-м…
Они знали – с первого раза или сотого? да какая кому разница… они просто знали, что стыдливая боль первых розог скоро уйдет, уступит место самой лучшей, самой долгожданной и самой настоящей жаркой боли, строгой, но не злой порки. Не с плеча, но и не ласкаясь, стегали мокрые лозинки по тугим кругляшам голого зада – и бедра Данки стали жить своей минутной жизнью, короткой жизнью наказания: сжимались, вскидывались, увиливали в сторону и тут же возвращались под розгу, чтоб снова судорожно вздрогнуть от прилипчивого поцелуя ивы.
– О-о-о…
Десять или тридцать? Они не считали. Не было нужды – на сбившихся, смятых простынях все откровеннее и призывнее металось в секущем жару девичье тело. Белое тело на белых простынях. Добела сжимались пальцы на спинке кровати, добела сжимались в погасшем стоне по-детски пухлые губы и добела сжимались непослушные половинки, чтобы снова мягко встретить розгу и не дать, не дать этим совсем уж непослушным ногам показать, как она ждет…
– М-м-м…
Вскинутая голова, вскинутые бедра. Упавшее на руки лицо. Упавшие к кровати бедра и грудной, медленный, прижатый к простыням стон «м-м-м…» с медленным, прижатым к простыням, движением ног: в стороны… шире… еще шире…
Вскинутая голова, откровенный стон-просьба, зажмуренные глаза и приоткрытые губы. Губы с губами. Его руки на горячих бедрах. Дрожь ожидания. И сладкая судорога, от которой теплеет снег, и замертво остывают угольки костров. Закрытые глаза. Отвернула лицо, тяжело дышит, расслабленно впивая секунды и вечности накатившего счастья. Облизнув припухшие и внезапно пересохшие губы, не слыша своего голоса и еще покачиваясь на горячей-горячей волне, шепчет:
– Спинку…
Но не розги, а ладонь скользит по спине, по плечам:
– Дайчонок, девочка моя… хватит… ну все, все… хватит…
Полминутки длиной в вечность. И совсем по-другому, стыдливо звучащий и торопливый шепот:
– Я сейчас все уберу… приберу… Отнесите ей еще журнал… в сумке... лежит…
Не отпускает ладонь. Гладит плечи и волосы. Касается стонущих бедер. Успокаивает. Прощает и любит. Охраняет…
И отпускает. Потому что снова может вскинуться в порыве бесстыдного и желанного наката тугое тело, и тогда обиженными слезами брызнет отказ от новых розог, новой боли, нового прощения и послушания…
Сначала в коридоре показался край казенного белого халатика, небрежно накинутого на плечи поверх платья. Потом сама Данка и следом за ней – похудевшая сумка. У стола дежурной медсестры с молчаливым вызовом поправила прическу, еще раз одернула платье и деловито отчеканила:
– Я в пятницу приду. В тихий час. У меня будет готова новая передача.

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную