eng | pyc

  

________________________________________________

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2005

А-Викинг
ПРИГЛАШЕНИЕ

Переехали они в наш дом в разгаре зимы. Да и я немногим раньше – дом-то новый, едва сдали, и всю осень он казался продолжением собственной стройки: какие-то плинтусы, косяки, разнобой пластиковых и деревянных рам, цементная пыль на площадках. Поэтому новые соседи по двухквартирному «карману» на двенадцатом этаже особого внимания не привлекли: и своих забот хватало. Попробуй в одиночку обустроить гнездышко, когда привычный стиль холостяцкого жилья просто надоел. Соседи как соседи, мужик как мужик – средних лет, среднего роста, в меру подержанный «ниссан», вежливо-равнодушные приветствия у лифта и общей дверной железяки. И девчонка при нем – в меру красивая, в общем даже симпатична, такая же вежливая, но не более. Никаких других представителей слабого полка не оказалось.
Вскоре после перетаскивания мебели оттуда тоже стали доноситься привычные звуки евроремонта. Девчонка по выходным таскала пластиковые пакеты с обрывками обоев и прочей дребеденью, которая с трудом влезала в пасть мусоропровода, а длинномерные куски старого плинтуса я самолично помогал ей вталкивать в щель между контейнерами – она что-то долго возилась, и я даже пошутил – повернись боком, все и пролезет. Девчонка, аккуратно отряхнув новенький спортивный костюмчик и вежливо поблагодарив за помощь, едва заметно пожала плечами и проворчала – мол, уже навертелась. Так оно и бывает – жили дверь в дверь уже недели две, а второй раз столкнулся с девчонкой снова на отшибе от дома: там же, у контейнерной площадки, где размашисто мела ветками снег старая ива, чудом спасшаяся от тракторов и бульдозеров. Пыхтя и карабкаясь по рыхлому сугробу, девчонка срывала с нее длинные хвосты прутьев и совала в тот же пластиковый пакет, из которого только что вытряхнула строительный мусор. Я сунулся было помочь, но она вдруг покраснела поярче своей лыжной шапочки, торопливо собрала уже наломанные прутья и исчезла в подъезде.
– Место встречи соседей изменить нельзя… – не знаю, сумел ли я скопировать голос Жеглова-Высоцкого, поскольку третья встреча снова была «на мусорном фоне». Девчонка вежливо усмехнулась, вытряхивая уже привычный пластиковый мешок. Там снова были обрывки обоев, уже другого цвета и показавшиеся знакомыми ветки. Точно, вон с той же ивы – только уже какие-то странные, излохмаченные. Ни фига себе, как полы метет! Супер-золушка!
Как и всегда при ремонтах, что-то прорвалось или протекло – короче, через пару дней я звонил в эту дверь, чтобы задать вопрос – все ли у них в порядке, и стоит ли бить морду соседям выше коллективными усилиями. Открыл сам сосед – даже дома аккуратно одетый, подтянутый – и даже в свободной рубашке словно бы при галстуке. Недоуменно пожал плечами, вежливо посторонился, пропуская внутрь, и пригласил самому убедиться, что у них «все сухо». У них действительно было все сухо и в том же стиле – «вежливо-аккуратно». Кухня как кухня, ванная как ванная, с модными бордюрчиками и только бросалась в глаза явно не к месту среди кафеля – деревянная то ли кадушка, то ли еще чего-то, в которой набухали темной влагой все те же ивовые прутья.
Извинился. Ушел. Кто как живет, и кто чем занимается – мне конечно по фигу, своих дел хватает. Однако маленькие кусочки пока еще непонятных деталей уж больно походили на головоломку... Хотя при очередном столкновении – угадайте, где? – прутьев в ее пакете не оказалось – ни свежих, ни истрепанных. Придумается же всякая фигня, краснел я тихо сам с собою, придавливая на лоджии сигарету. Вздохнул и пошел совершать геройский подвиг по приготовлению ужина. Картошка хранилась как раз в нашем общем «кармане», распирая бока дерюжного мешка, упрятанного в дощатый, на две секции поделенный короб. Наклонился, начал копошиться в мешке и не сразу обратил внимание на непонятный, чуть приглушенный, но явно непривычный по быту звук из-за соседской двери. Равномерно, неторопливо и как-то очень странно – словно мокрым по мокрому... Так в старину бабы в деревне белье о доски отбивали... Только мокрое хлестание – и больше никакого звука, разве что слова, невнятно пробившиеся сквозь дверь:
– Не сжимаемся! Терпим! – и снова мокрый редкий хлест. За время моего торчания у дверей можно было не только набрать, но и заново вырастить вагон картошки – я едва успел сунуться снова в короб, когда смачно щелкнула вторая, внутренняя дверь соседей. Видимо, она случайно осталась приоткрытой – потому что звуки теперь не пробивались вовсе… а приникать ухом к щелям – увольте, не пацан! И так получилось стыдно, глупо и не как-то… не пойму как. Плюнув, снова обозвал себя любопытным придурком, и все-таки довел до победного финиша приготовление ужина. Наутро, матерясь и дуя на отшибленный палец, стал вспоминать – где в последнее время рычал перфоратор. Этой дрелью замучаешься ведь дырки делать... Вспомнил – так у соседей же! Звонок. Знакомая стальная пластина двери. Внутренняя, деревянная – угу, та самая звуковая глушилка…
Открыла девушка – как и ожидал, аккуратная, подтянутая, словно только что причесанная. Плотный халатик с тугим пояском, вежливый вопросительный взгляд, и мило наморщенный лоб:
– Перфо… чего? А-а, сейчас посмотрю... Пройдите пока, не стоять же в дверях.
Принесла. Как и следовало ожидать, без бура.
– А-а? Это типа сверло такое? Посмотрите сами, какое надо, я в них не очень разбираюсь.. Пройдите, там перед спальней ящик со всякими железками.
Кроме «ящика со всякими железками», в обеих открытых комнатах не обнаружилось ничего, что могло бы издавать звуки мокрого белья. И только выбирая бур, заметил у самых дверей, рядом с широким подоконником, что-то вроде гладильной доски с аккуратно прикрученными ременными застежками сверху и снизу. И знакомая с прошлого раза деревянная шайка (или все-таки кадушка) на этот раз примостилась не в ванной, а в комнате – в самом уголке – все так же с вениками мокрых прутьев и хвостом широкого черного ремня, окунувшегося в темную жидкость.
Девчонка моих взглядов не заметить не могла. На молчаливый вопрос там же молча и холодно... не ответила. Вежливо-отстраненно ждала, пока я, наконец, не свалю с горизонта вместе с перфоратором и буром. Что я и сделал, почему-то глупо краснея и отводя глаза.
Ни в этот вечер, ни в последующие я больше ничего не услышал‚ хотя в моей коллекции загадок появился и случайно обороненный возле мусоропровода кончик ивового прута – излохмаченный, и самое главное – в белесых крапинках подсохшей соли.
Через пару-тройку дней уже мне пришлось встречать гостя – сосед, или «джентльмен», как я успел окрестить своего визави, пришел за перфоратором, вежливо выразив надежду, что я уже завершил пробивание дыр. Я в тон ему заверил, что завершил, мы оба рассыпались в любезностях, куда я ввернул обязательное извинение, что побеспокоил его дочь в его отсутствие.
– Она моя племянница... – холодно улыбнулся джентльмен. И уже в дверях заметил:
– Посторонние звуки вас беспокоить больше не будут.
– Да нет, ничего, все нормально... Я просто покурить вышел, или за картошкой… а так ничего, не мешает, – господи, куда делось мое профессиональное красноречие!
– Как вам будет угодно... – еще более вежливое и холодное пожатие плеч.
Екарный бабай! Ну что теперь, как в тупых боевиках искать бинокль, занимать позицию в доме напротив, и пялиться в окно соседей? А что я там собираюсь увидеть? Жесткий инцест? Рэйп? Приключения в стиле Синей Бороды? Смертоубийство? Изысканные сексуальные разборки? Крепостную порку? Бред…
Но ведь прутья в кадушке… мокрый ремень… мокрые звуки ударов… доска эта чертова: я же не идиот, и могу представить, где, как и для чего ременные петли расположены!
Джентльмен обещание сдержал. Звуки меня не беспокоили – соседская квартиры молчала словно мертвая. Молчала… Но и безо всяких биноклей, ползаний по мусорке и прочих шпионских страстей я знал, что на сей раз девушка вытряхнула в контейнер не только мусор, но и прутья. Истрепанные, излохмаченные прутья. Те самые, которые обязательно мокли в темной воде с зеленоватым отливом. И припухшие губы в вежливой улыбке случайного приветствия вспухли не от поцелуев. Или не только от них – каемочки прикушенных зубов…
Не люблю чужие дела. Но и не люблю, когда головоломка превращается в навязчивую идею. Хотя решать их обычно интересно. В определенных дозах... Так что когда спустя неделю джентльмен у подъезда вдруг начал ковыряться в «ниссане», я для вида открыл капот своей «мицубиши» и вскоре от обязательной автолюбительской беседы, сопровождаемой лязгом ключей, ввернул-таки фразу насчет того, что я не очень любопытен, проявлять интерес к чужой жизни считаю весьма зазорным, сам никуда не лезу, но и к себе не допускаю, потому как люди бывают разные, доверять кому попало не стоит и вообще… пока в конце концов заготовленная контрольная фразочка не превратилась в окончательный сумбур словесного поноса и не была прервана вежливой усмешкой:
– Я вас понял. Мучает элементарный вопрос порядочного человека: нуждается ли эта бедная, несчастная девочка в защите от грязных посягательство злого дяди...
– Нет, конечно. Я просто…
Он снова прервал меня красноречивым жестом и совершенно спокойно продолжил:
– Я действительно вас понимаю. И вам делает честь тот факт, что бы не полезли с расспросами к ней и сумели даже в некоторой степени умерить навязчивость любопытства. Да и вообще не произвели впечатление болтуна. Мы говорили о вас. И решение зрело – так что разговор только подытожил его. Сделаем так. Сегодня вечером, ну скажем часиков в девять, милости просим в гости. Я думаю, что ваше беспокойство… как бы это сказать… иссякнет. Вы не против?
– А удобно ли? Я ведь по сути напросился…
– Удобно. Мы тоже любим своевременно расставить точки над i, чтобы не иметь потом некоторых неожиданностей. Настя будет предупреждена о вашем визите.
Вот теперь я хотя бы узнал, как ее зовут... И ровно в девять вечера, чувствуя себя глупым школяром перед проваленным экзаменом, давил кнопку противоположного звонка.
Вынужден признаться, что был единственным, кто настолько явно ощущал себя не в своей тарелке. Если Настю (какое прекрасное имя! почему я раньше не спросил?) и смущало что-то, то девушка владела собой получше меня. А ее джентльмен – ну пусть дядя – и вообще был настроен по-домашнему благодушно – словно мы собрались перекинуться в картишки.
Пока он отошел к бару, усадив меня в кресло слева от телевизора, Настя снова перехватила мой взгляд в сторону той же кадушки. Сегодня прутьев в ней не было. За сигаретным дымом я едва спрятал растерянность от ее спокойно-рассудительных слов:
– Розгами часто нельзя. Поэтому я не замачивала.
Подоспевший к столу ДД (в смысле джентльмен и дядя) подхватил начатую фразу:
– Понимаете, мы бы не хотели устраивать что-то вроде показухи… или рекламно-разъяснительной акции. Все будет так, как обычно – сегодня у Насти только ремень, причем не так уж и много. Ничего необычного, кроме разве что вашего присутствия. Это и позволит вам определиться с решением вопроса, нуждается ли Настя в защите и покровительстве.
Настя вскинула на него взгляд (какие прекрасные глаза! почему я раньше не замечал?) и едва заметно улыбнулась:
– Конечно, не нуждаюсь... и не уверена, что это нужно доказывать...
Он слегка удивился:
– Если ты против, то…
– Нет-нет! Почему же... У тебя правильное решение. Как всегда.
– Я рад, что ты меня поняла.
– Конечно. Мы друг друга всегда понимаем. И мне кажется, я и сама хотела бы такого.
Нервно кашлянув, я прервал эту беседу в стиле один-на-один, словно бы меня и не было. ДД понял правильно, успокаивающе склонил горлышко коньячной бутылки над бокалом:
– На все вопросы подряд отвечать долго. И не факт, что в этом сейчас есть смысл. Поэтому давайте так – мы сделаем то, что должны сделать, а потом… А все остальное – потом.
Я мог только кивнуть, не чувствуя вкуса хорошего коньяка.
Настя встала, быстрым движением перехватила ленточкой не очень длинные, но густые волосы (какие они красивые! почему раньше не замечал?) и вышла. Послышался плеск воды в ванной. ДД таким же быстрым и привычным жестом откинул ту самую «гладильную доску». Опираясь на подоконник, она встала под наклоном, прочно и как-то даже увесисто. Поправив нижнюю часть, ДД как бы между делом заметил: – конечно, это все суррогат. Нет ничего лучше старой надежной лавки, но...
– Но и это спасает – эхом продолжила Настя, вновь возникшая в большой комнате. Даже широкое полотенце, обтянувшее ее от груди до бедер, она умудрилась обернуть подчеркнуто аккуратно. Волосы, так и не послушавшиеся узкой ленточки, внизу потемнели от воды.
– Я готова.
– Тогда – прошу, – и он жестом указал ей на доску.
Девушка прошла к ней, наклонилась к кадушке, вытащила оттуда набухший от воды и даже на глаз тяжелый ремень. Аккуратно провела между ладонями, убирая щедрые капли, протянула джентльмену. Подняла руки к узлу на полотенце, развернула толстую махровую простыню. Прекрасным оказалось не только имя... Тончайшие нитки стрингов плотно охватывали? или подчеркивали? или оголяли? тугой круглый зад девушки – она была почти обнаженной, если не считать вот этих с позволения сказать трусиков... Но их наличие и аккуратный треугольник спереди словно отсекали, тонкими и решительными линиями, все недостойные мысли о пошлом, безыскусном сексе.
Она была обнажена – ровно настолько, насколько требовалось. Только набухшие соски в крупных темных ореолах и слегка прикушенные губы подсказывали: для Насти это не просто… А что «не просто»? Почему? Зачем? Сумятица вопросов, отсеченная ровной линией тела – ровно вытянувшегося на наклонной доске красивого гибкого тела.
Мокрая полоса ремня тяжело вскинулась, мотнулась где-то наверху и упала вниз. Вот он, это давно забытый и такой свежо-знакомый звук мокрого на мокром! Вот что я слышал в тот вечер! Вот она, эта неторопливая размеренность. Взлет, падение и хлест – широкий, размашистый, туго вминающий тугую плоть... Голую плоть – вытянувшаяся на месте наказания девушка казалась полностью обнаженной – ниточка стрингов уже терялась под полосами ударов, а узковатая для нее доска не прятала, прижимая, острые твердые груди.
Я слышал, слышал эти звуки! Я правильно все понял! Но я не видел... слышал, но не видел, как взлетает вверх ремень. Не видел, как тяжело впечатывается он в терпеливые бедра, как поразительно лежит при порке эта девчонка. Послушно? Покорно? Привычно? Нет, не то, все не то... Она лежала, словно это было неизбежной работой – боль удара сжимала ее тугие ягодицы, судорогой пробегала по стройным ногам, ежила тонкие плечи, но Настя медленным возвратом тела и тихим коротким выдохом просто… ну просто «работала» на доске, даже не пытаясь убрать бедра из-под ремня, и не произнося ни звука.
Никто не произносил ни слова – ни хлеставший ее мужчина, ни лежавшая под ударами ремня девочка, ни тем более я. Никто, казалось, и не считал удары – сколько там их прошло в эти грохочущие, нет, мокрые на мокром, хлеставшие минуты? Не помню. Не знаю. И знать не хочу – такой первобытной, сдержанной красотой веяло от спокойной и размеренной домашней «работы». Работы, которая обоим была явно не в тягость – я же видел, не мог не видеть, понимал, не мог не понимать, как трудно и больно этой совсем молодой девушке принимать безжалостный хлест ремня. Но я видел, не мог не видеть, хотя и не понимал, отчего все так же набухли ее соски, отчего она приподнимается, чтобы вскользь, но сильно прижать их к шершавому телу доски, почему так безвольно, словно ненужные, висят по краям ложа свободные ременные петли. И почему ТАК – именно ТАК двигается ее тело – девушка отдавалась ремню с каждым ударом – все охотнее, все резче и жарче. И первым звуком, сорвавшимся с ее губ, был вовсе не стон. Или стон коротким словом:
– Руки...
Ремень остался внизу, сдернутый с только что опоясанных ягодиц. Не поворачивая головы, Настя повторила:
– Руки...
Дядя кивнул, и я даже не удивился, когда он снова опустил его в темную воду. Лишь после этого коротко прошелестели петли, стянувшие запястья Насти. Она позволила телу слегка скользнуть вниз, отпуская нервно напряженные пальцы. Плавным, каким-то замедленным движением слегка раздвинула ноги, опустила колени вниз и охватила ими доску. Я подавился глотком коньяка – в такой позе не стегают, в такой отдаются! Отдаются страстно, бесстыдно и красиво в своей бесстыдности... И она приготовилась именно отдаваться – только проклятые ниточки стрингов оставались невидимым и непреодолимым препятствием.
Он подошел ко мне, чокнулся так и недопитым ранее бокалом. Просмаковал глоток, неторопливо спросил, нет, подытожил:
– Вы увидели достаточно. Минутка отдыха, и мы с Настей продолжим... Вы не готовы присоединиться к ее… гм.. воспитанию?
Голова мотнулась отдельно от меня. «Я готов, я не умею, я хочу, но боже, как ей мешают трусики, она не хочет их… Но без них это пошло! Не понимаю, не готов, не могу», – я даже не помню, сказал ли этот бездумный набор обрывков слов и мыслей.
Она осталась лежать, когда меня проводили к дверям. Я знал, что задерживаться не надо – она там, на доске. Она ждет. Она очень ждет. Но пока не меня.
– Вы вернетесь, если мы пригласим?
Кивок. Я вернусь. Даже без приглашения. Только намекните. Я ведь просто не знал, КАК СИЛЬНО я хочу видеть ее. Послушную, красивую и страстную, молча стонущую от боли и наслаждения.
Я вернусь.
Ведь пригласят же, правда? Пригласят?

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную