eng | pyc

  

________________________________________________

Лауреат приза читательских симпатий Ника-2005

А-Викинг
ПРИЧАСТИЕ

Хорошо забытое новое
(вместо эпиграфа)

Тяжело, прерывисто дыша, Алена с трудом расцепила туго схваченные за столбом руки. Мотнула головой, сбрасывая с лица прилипшие волосы. Из-под густых ресниц мокро пролегли дорожки щедрых слез, она даже не пыталась вытереть их, только хрипло шепнула сквозь распухшие от сильного кусания губы:
– Кринку...
Кряжистый, до глаз заросший бородач подхватил с пола большую глиняную кружку, поднес к губам женщины. Алена жадно припала к ней, расплескивая воду на грудь, но как только вода охладила сухой рот, она тут же сжала губы и отрицательно мотнула головой. Еще несколько раз сильно, всей грудью вздохнула, и еще тише проговорила:
– Не воды. Водки!
Мужик недовольно пробурчал:
– Воды всеж выпей – вся ведь потом изошла, девка... Нутро пересохнет. Потеешь-то в три ручья, да и горло надсадишь – небось сама не слышала, как орала! Да уж ладно, мне и водки не жаль...
Подал мятую железную кружку. Алена взялась двумя руками, сдерживая дрожь и неловко, но отчаянно вцепилась ртом в край: мутноватый первач ожег пересохшую гортань, заставил поперхнуться. Но молодая женщина упрямо глотала водку, отгоняя туман перед заплаканными глазами и хоть немножко отходя от страшного, рвущего пламени на теле.
Мужик только хмыкнул, когда Аленка чуть не уполовинила кружку первача и подал воду, требовательно проговорив:
– Запей! Больше пей, девка...
Теперь Алена, переводя дыхание, приникла к воде. Напившись, нашла силы вытереть лицо. Потрогала пальцами губы:
– Распухли-то как... Я что, лицом билась?
– Да вроде бы нет... – пожал плечами мужик, – я бы заметил. Это ты сгрызла их, пока по первому времени крик давила. Больше не кусай губки, дуреха. Я ж тя учил: рот сразу поширше раскрывай, и не жалей крику! В этом деле стыдиться нечего: ори во всю мочь, дохрипу, пока воздуху хватит!
Водка начала действовать. Аленка отступила от столба, к которому прижималась все это время грудью и животом, но тут же снова схватилась руками: ноги не держали, подгибались как сами собой. Снова провела ладонями по лицу, смущенно искривила в улыбке дочерна искусанные губы:
– Неужто громко кричала?
Мужик снова равнодушно передернул плечами:
– Нормально кричала. Голосок у тебя звонкий, певучий... Так что не стыдись крику, девка – дай волю голосу!
– Ладно... Простите, коль что не так... – она секунду помолчала, потом из-под ресниц кинула быстрый взгляд. – Можно я еще... водки?
На этот раз мужик отрицательно мотнул головой:
– Не, девка, хватит. Опосля правежки – тогда сам поднесу. А покуда водку только на протирку дали. И так вон, половину внутрь пошла...
– Простите, коль не так сказала... – вздохнула уже начавшая хмелеть Алена. – Давайте уж дальше... Покуда силы есть.
Мужик по-хозяйски прижал Алену грудью к столбу, широкой грубой ладонью провел по телу – от плеч до бедер. Молодая красавица хрипло застонала от нахлынувшей боли: и немудрено – от самых лопаток до середины округлых плотных ляжек ее тело было густо расчерчено рваными сине-багровыми полосами от ременной плети-треххвостки. Шестьдесят плетей уже выстояла на правежке молодая девка – немудрено, что в горле так саднило от собственного отчаянного крика...
Подавив стон, выговорила, не в силах обернуться и глянуть на свое тело:
– Попортил?
Мужик внимательнее оглядел спину и зад:
– Плечи вроде ничего, ляжки тож, а вот задница у тебя тугая, да и тискала ты ее вовсю... Говорил, дуреха – не жмись так сильно задом! Кожа-то загладится, а мясо уж кое-где и посечено.
Молодка облизнула снова ставшие сухими губы и попросила:
– Глубоко мясо не рви уж... Кто же с рваным задом возьмет...
– Так чего ж я теперь сделаю? – развел руками мужик. – Как ни крути, а сорок горячих тебе еще сыпать велено... Ладно уж, авось и мясо загладится. Зад у тебя крутой, нагуляешь. Давай, кобылка, ставай под столб заново, пройдемся еще две десятины по спине, а остальные две – уж не обессудь – еще и заднице плетей добавим. Я уж расстараюсь без оттяга драть – кожа полопается, а мясо не сильно просечется.
Девка глянула томно, с поволокой:
– Батюшко-свет, не рвал бы ты мне задник-то, а? Я приласкаю...
– Какая уж с тебя счас ласкальщица! На ногах едва стоишь!
– А я на коленочках. Уж постараюсь, гляди!
Мужик с сомнением почесал в бороде:
– Голосок хороший, ротик ладный, да как бы чего не вышло: тебе же сотня прописана! Сочтет дьяк опосля рубцы – беда!
– Я уж расстараюсь!
Мужик крякнул:
– Ин так! Красиво у тя личико, девка... Отсасывай! Токмо – сейчас, а уж за то потом спинку с косым нахлестом выстегаю, кожу залохмачу вовсю – там и не разберешь, сколь всыпано – хоть две десятины, хоть одна!
– Ой, благодарение, батюшко-свет! Ты токо не обмани, не раздирай уж задницу... – говоря, девка опустилась на колени – блестящая от пота, тугая и гибкая, качнула высокими грудями и широко, зазывно раскрыла рот...
Мужик сноровисто выпростал из штанов, примерился и медленно, постанывая от услады, сунул девке в рот. Девка руками обняла его ноги, чтобы не упасть без сил. Старалась, с хрипом вдыхала и снова плотно охватывала влажными губами, работала языком – до тех пор, пока мужик, схватив ее за волосы, буквально вогнал член в горло. Девка дернулась, закашлялась, вытолкнула и тут же тугая струя сочно ударила в глаза, в щеки. Обессиленная, она покорно стояла на коленях, зажмурив глаза и жадно дыша открытым ртом. В этой позе их и застала барыня...

– Фи... – сморщила носик Евгения (раньше – просто Глашка), дуэнья и гувернантка барыни, когда Настасья Ильинична рассказала ей о сцене в допросном сарае. Барыня, юная и весьма хорошенькая особа семнадцати годков, нервно передернула плечами:
– Ну почему же "фи"? Ты не представляешь, моя дорогая, с каким невероятным смаком эта девка... ну, понимаешь...
Евгения снова "фикнула", после чего рассердившаяся Настасья отослала ее и кликнула кого-то из сенных:
– Чего изволите, барыня?
– Позови мне Марфу...
Марфа, крепкая быстроглазая бабенка, исполнительница нечастых, но весьма деликатных поручений барыни и верная, как цепной пес (что было проверено уже неоднократно даже покойным батюшкой), выслушала хозяйку куда более внимательно, чем Евгения, хотя тоже фыркнула:
– Ох, и срамница эта Алена! Не могла уж дотерпеть!
– Ну, может, она и вправду уж никак больше не могла – ее же плеткой!
– Вот кабы кнутом... Не, барыня-Настасьюшка, это окромя порки в девке похоть взыграла, верно вам говорю!
– Откуда же, ее не любить привели, а пороть...
– Оттуда же! Гляди сама, свет-Настасьюшка: конюх, мужик он видный, в бобылях ходит, девка перед ним как есть голышом крутится, во всех видах и передком и задом поворачивается, да еще наедине... Ну, как тут не разгореться девке? Вот и пыталась – и себе послабку сделать, и мужика глядишь окрутить...
– Так ведь ее плеткой, а она про похоть!
– Ой, барынька, не по годам как-то вы говорите. Уж не гневайтесь барской милостью на меня, дуру: где же еще девке себя во всей красе показать можно? Не в постель же прыгать беспутно, а тут вроде и не она сама завлекает, а так уж извеку повелось девок стегать голыми. Опять же – на скамье только спина да зад, ну еще и ляжки видны. А та деваха у столба плетки получала – можно и передок во всей красе показать, и грудки...
– Перестань, Марфа, ну как тебе не стыдно! – раскраснелась Настасья Ильинична. – Все равно стыдно! И главное – больно же как!
– На то и секут, чтоб больно. Вот девка голышом повертится, красоту покажет – глядишь, и боль не такая...
Юная барыня торопливо махнула ей рукой – мол, иди, разговорилась тут. Но заснуть в тот вечер не могла долго...
Спустя неделю, отвечая какому-то внутреннему томлению от осенней скуки, Настасья Ильинична тихонько подошла к боковой клети – горнице и вслушалась: коротко и резко вжикали в воздухе розги, сочно стегали голое тело, сдавленно и коротко, в такт ударам, встанывала женщина. Судя по голосу – молодая, а Настасье почему-то захотелось, чтобы та, кто лежит сейчас на скамье, была еще и красива... как Алена, так взбудоражившая ее сознание в сенном сарае.
Плотная дверь в клети не позволяла видеть, что там происходит, но Настасья и так хорошо представляла себе голое вздрагивающее тело на лавке, мелькание прута и размах крепкой мужицкой руки.
По всему ее телу прокатилась волна странного, острого жжения – что с ней происходило, и сама понять не могла. Но снова поймала себя на мысли – как эта молодая женщина лежит там, несомненно, голая перед мужчиной, беззащитная и подставляет свое тело под боль стегающей розги. И попыталась представить себя на ее месте: вздрогнула, повела плечами и... И вечером снова кликнула Марфу.
– А где сейчас она?
– Кто она, матушка-барышня?
– Ну, эта... Которая в сарае... была с конюхом.
– Алена, что ли? Ну, в птичной, наверное. Она цыплятами занимается. Как подживет спина да задница, ей остаток в сорок плетей дадим – но уж по-честному, вот прямо перед птичной, да и всю дворню соберу: глядеть, как срамницу эту порют!
– Нет! – решительно отрезала барышня. – Зови ее ко мне. Немедля. Я уж потом сама решу, прилюдно молодку пороть или келейно. Зови!

...Алена, потупив глаза и робко сложив руки под передником, замерла в дверях. Настасья Ильинична кивнула ей, впуская внутрь, и так же кивком велела Матрене прикрыть дверь. Некоторое время молчала, разглядывая Алену: видно было, что они ровесницы, только крепостная девка уже давно созрела женской силой: покрепче в бедрах, круглей в грудях, да и была чуть повыше своей барыни.
Юная барыня неожиданно покраснела, когда сказала:
– Разденься. Совсем.
Девка удивленно взмахнула ресницами, но ослушаться не посмела и быстро скинула сарафан, затем и короткую исподнюю рубашку. Настасья нетерпеливо взяла ее за плечи и повернула спиной к себе.
Тело Алены было исполосовано густо, неровными и часто пересекающимися рядами рубцов: такие следы оставила на ней плетка-треххвостка. Рубцы уже опали, только в тех местах, где было рассечено до крови, виднелись подсохшие корки. Полосы красовались на лопатках, на спине, обнимали весь крепкий круглый зад и спускались до середины ляжек. На боках девки они были заметнее всего – концы плетей загибались, глубоко впечатываясь в тело. Несколько густых полосок протягивались и до грудей: у столба Алена стояла с поднятыми вверх руками и не могла прикрыть груди.
– Спину и зад – понятно, – задумчиво проговорила барышня. – А почему он бил тебя и по ногам?
– По ляжкам, что ли? – удивленно переспросила девка.
– Ну да, по ляжкам, – еще раз покраснев, сбивчиво выговорила Настасья Ильинична.
– Так ведь у столба пороли.
– И что?
– Ну, так, когда по ляжкам, всяко разно вертишься. По заду влупит – ну, стиснешь, вильнешь, и все. А по ляжкам – тут как танцуешь от порки, вот мужику и приятней.
– А зачем?
– Чего зачем? – не поняла Алена.
– Зачем ему должно быть приятней? И вообще – какое тебе до него дело? Тебя порют, тебя раздели догола, тебе стыдно и больно, а ты про приятности какого там мужика думаешь!
Алена растерянно пожала круглыми плечами:
– Не знаю... Оно как-то само получается.
– А почему... – тут юная барыня оборвала сама себя на полуслове и махнула рукой, отсылая бестолковую молодку.
Не очень прояснила ситуацию "зачем?" и Марфа, только хитро глянула на барыньку и предложила:
– А вот давайте я вас тихохонько к Егорке-кучеру отведу. Он в баньке со своей Машкой завсегда после порки любится. Вона там и глянем, почему да зачем...
Настасья Ильинична вспыхнула маковым цветом и решительно топнула ножкой:
– Поди-ка вон!
А назавтра, отвернувшись к окну, чтобы Марфа не видала пристыженных глаз, словно о давно решенном проговорила:
– Ну, и когда же мы пойдем к этому, как его, Егорке-кучеру? До второго пришествия ваших приглашений ждать изволим?
Марфа искусно подавила даже намек на торжествующую улыбку:
– Не извольте гневаться, скажу загодя, и все сделаю в лучшем виде.

Ну ладно, придется и нам подождать Марфу...

Перейти на Причастие от Марфы
Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную